– Откуда ты можешь это знать? Тебе всего двадцать три года.
– Я знаю.
После этого объяснения Анри и сам стал избегать ее общества. Знакомство с импрессионистами оказало на него сильное влияние, и он погрузился в работу, перебравшись в мастерскую. К нему часто заходил Луиджи, и они вместе шли гулять или в трактирчик поблизости, или в турецкую баню. Дядя обычно ни о чем не расспрашивал, но в этот раз заявил с порога:
– Ты что глаз не кажешь, Катрин скучает.
– Приводи их с Мари сюда, там я никому не нужен.
– Я бы так не сказал, – Луиджи с улыбкой смотрел на юношу, – посты конечно, неизбежны, но если любишь женщину, то они не в тягость. Я тебя научу кое-чему, и дело пойдет на лад. Бертье приехал и освободил мадам от работы на все лето, собираемся в деревню.
– А я думал в Америку, – бодро заметил Анри и продолжил уже совсем, упавшим, голосом, – не переживу, если она уедет, я себя уже и не помню без нее.
– Чего переживать, кто нам – то мешает поехать с нею? Уедем всей семьей. Если уж мы из Италии уехали… Тетушка сказала: «Поезжай, Луиджи, мальчик один остался». И вот мы с тобой.
Анри заметно повеселел от таких слов и показал портрет Батлера.
– Надо бы лучше, да некуда. Что ж ты его таким красавцем – то написал? Не захочешь, да влюбишься. Женщины с ума сойдут на выставке.
– Что есть, то есть, никуда не деться. Странно, что до сих пор никто не завладел им настолько, чтобы заставить его развестись.
– Мальчик мой, мы все, конечно, хотим, чтобы вы были счастливы, но развод вам не поможет. Католикам нельзя разводиться и нельзя, если развелись, второй раз сочетаться браком при живых супругах. В Риме я знал несколько историй, очень неприглядных и трагичных: муж обвинил жену в измене, и суд запретил ей второе замужество. А то еще хуже – нанимают людей убить мешающего супруга. Как можно после этого жить на свете? Родственники, общество очень плохо относятся к разведенным женщинам. Слава богу, у вас есть защита – наша семья. Да и Батлер разумен! У них не складываются отношения, и он не мешает вам, другой уже пострелял бы нас всех. Я не знаю, как объединить две семьи, но уверен со временем все уладится. Графиня – не моя Люсьена, справится с вами обоими, дай срок. Так что не кисни, лучше пригласи ее сюда посмотреть портрет.
Она пришла вместе с дочкой. Он взял девочку на руки, нежно поцеловал щечку, глядя на мать. Та не отрывала глаз от портрета, не скрывая слез. Она так давно не видела этого знакомого прищура уверенного в своей неотразимости мужчины, он словно смеялся над нею.
Портрет был прост по композиции: черноволосый мужчина средних лет в темном костюме, подчеркивающем широкий разворот плеч, стоял перед зрителем, небрежно положив правую руку на резную спинку стула черного дерева. Однако в тонких переходах излюбленных художником серых, черных и белых тонов ощущалась торжественность и одухотворенность. Это был гимн джентльмену из Нового Света. Аристократически породистое лицо, с правильными чертами, чувственными губами, которые не скрывала узкая полоска усов, могло быть и европейским. Но смуглость кожи, крупная сильная кисть руки, оттененная белоснежным ободком манжеты, а главное – ленивая грация и непринужденность позы выражала горделивое спокойствие индейских вождей древних цивилизаций, не раз смотревших в лицо опасности. Тем не менее, это был современник, отдающий должное чувственным радостям жизни. Взгляд чуть в сторону, внимательный, слегка усталый и надменный, в котором читались ум и проницательность. На всем облике лежала печать изысканного вкуса, благородства и уверенности, совпадения идеала мужчины и личности изображенного, наделенного высоким чувством собственного достоинства, сознанием своей значимости. Батлер был великолепен.
– Кто это, мама, почему ты плачешь? – спросила Катрин.
– Это твой папа, – ответил Анри.
– Почему он только на картине и совсем не играет со мной?
– Потому что он далеко, но когда приедет, обязательно покатает тебя на лошадке.
– Нет, – воскликнула Скарлетт, – только не это.
– Ну, на такой можно, они у нас смирные, – Анри выставил перед малышкой несколько фигурок лошадок, которых сделал сам из дерева для своей картины «Скачки».
Модели помогали ему уловить движения настоящих лошадей при нужном освещении. Он был очарован этими грациозными животными еще в Нормандии и не раз посвящал им свои полотна.
– Ой, какие лошадки, – девочка с восхищением заигралась ими, – и жеребеночек такой маленький, я буду звать его Шарлем.
Теперь Анри мог подойти к любимой и успокоить её, но Скарлетт встретила его сердито:
– Написал портрет, чтобы мне больнее было сознавать, кого я потеряла?
– Вообще-то говоря, его ты не теряла, и можешь вернуть хоть сейчас. Он никогда не бросал тебя, всего лишь хотел, чтобы ты жила с ним потому, что любишь, а не потому, что обвенчана.
– Откуда ты знаешь?
– Он сам мне все рассказал. Он считает, что заставил тебя выйти за него замуж, и теперь решил предоставить свободу.
