Ретт не сразу телеграфировал о приезде, занятый организацией работ на прииске в новом сезоне. Да и Джакомо его беспокоил, какой-то странный стал: все время молчит, не смеется, не пьет.
– Может, он недоволен, что я привез Винланда, или тем, что я бросил его в незнакомой обстановке на все лето? Без виски, конечно, наладить отношения будет затруднительно, но делать нечего.
Выставив как-то вечером бутылку французского коньяка, Батлер спросил своего подельника:
– Что с тобой, друг, происходит, обиделся на меня? Нормандец хороший человек, он тебе понравится. Сначала он не хотел ехать, но жена уговорила, они уже давно собирались построить в поселке церковь.
– Да, нет, я не обиделся. Тут до твоего приезда такое случилось, – помявшись, признался Алерба, – бабу одну встретил, до сих пор опомниться не могу.
– Ты же хотел необычную женщину!
– Ну… эта уж слишком необычная, в момент прихлопнет и пикнуть не успеешь, да еще и сожрет, – и он рассказал все, что с ним произошло.
– А что пил накануне и сколько?
– Да, как всегда, виски. Еще в бутылке оставалось, когда заснул. А утром, ты знаешь, я не пью. Фляжку, правда, с собой брал, может разок – другой глотнул. Ну этим меня с ног не свалишь. Теперь не поверишь, как бокал ко рту подношу, так вижу эту образину, редкую ночь не снится и все улыбается…
– Понравился ты ей наверно, – Ретт начал было смеяться, но заметив, что другу не до смеха, принялся утешать:
– Ладно, не думай ни о чем, в обиду тебя не дадим. Что пить бросил – это хорошо. А чтобы великанша не снилась, я покажу тебе свою женщину.
Он достал альбом с рисунками и фотографиями, который сделал еще в Атланте, и все сомневался, надо ли его брать с собой. Что душу зря рвать, ведь ничего не исправить?
Но сейчас с удовольствием принялся разглядывать любимые лица. Джакомо долго смотрел на фото Скарлетт с ребенком на руках.
– Совсем маленький. Твой? Когда ж ты успел?
– Зря, что ли ты меня отпускал в Париж. Сделать – то – много времени не надо, а вот потом вынашивать и дожидаться было тяжело, она ведь не молоденькая.
Даже своему другу, даже себе Ретт не признавался, что Рене не его сын. Без него мальчик скорее всего не родился бы, потому он от всего сердца считал его своим маленьким ангелочком, который доставил ему столько волнений и радости, соединив хоть на время с любимой.
– Сколько же ей лет?
– 32 года, а мне – страшно сказать сколько, хоть бы успеть вырастить всех.
Он снова почувствовал себя отцом, любимым мужем, главой большой семьи.
– Счастливый ты Батлер! А меня отцом никто не назовет. Что же ты ее опять одну оставил?
– Теперь можно, ей сейчас не до любовников.
– Хитер же ты, однако!
– Сам себя обхитрил, – подумал Ретт, отправляя телеграмму с адресом.
В ответ он получил обстоятельное письмо, в котором она сообщала, что они живут на вилле.
…Здесь очень красиво, Луиджи как-то ухитрился все привести в порядок. Какой это замечательный человек, такой молчаливый и такой работящий! Он наш дальний родственник, его мать была из Робийяров, мы с Анри приходимся ему, кажется, внучатыми племянниками.
Дом стоит на холме среди виноградников, спускающихся по отлогому склону. С площадки перед ним открывается живописный вид на Сену и далекий горизонт. По берегу тянутся бесконечной цепью аккуратные домики под сенью лип и тополей. По ту сторону реки в праздники собираются целые флотилии разноцветных лодок с парижанами, выезжающими отдохнуть на свежем воздухе. Под высокими арками железнодорожных мостов плавает пароходик. К его прибытию на широкой набережной собирается толпа встречающих.
Адель Бертье, я не оговорилась, они недавно поженились, гостит у нас на вилле, и мы всей семьей выходим встречать Роальда, который наведывается сюда по выходным. У нас здесь сложилась очень хорошая компания, и мы совсем недурно проводим время. Анри, правда, чаще встречается с друзьями – художниками, актерами, любителями гребли в ресторане Фурнеза в Шату или в Асньере. В Ла Гренуйер часто проходят оживленные «балы –канотье», публика самая разная, как в кафешантане, где бывали мы с вами: парижане со своими подружками, деревенские девушки в пестрых нарядах, их кавалеры с близлежащих маленьких фабрик.
