Это и радовало, и огорчало. Радовало, что он не будет переживать, огорчало – что не удерживает, ей было хорошо с ним. Читая же письма Ретта, она чувствовала, как скучает по нему. Она страстно любила двух мужчин, и от каждого у нее был ребенок, но… ни одного из них дети не звали папой. Это ее вина, и она не знала, как выйти из этого положения. Конечно, Ретт должен узнать о дочери, но она рискует при этом остаться и без мужа, и без Катрин. И все-таки Скарлетт отправила в письме рисунок с изображением детей, в надежде, что муж догадается обо всем сам.
Друг мой!
Вы как всегда правы, я должна решить очень сложную проблему – возвращение домой. В Атланте, и даже в Таре, меня никто не ждет. Прошлое так далеко. Да и вспоминать ничего не хочется. Все в моей жизни получилось не так, как я представляла. За все, чего я добивалась, мне пришлось заплатить, может быть, самым важным для женщины.
Сейчас рядом со мной человек, который любит впервые, и я не могу позволить себе разрушить его жизнь. Я не знаю, чего больше в моем чувстве – любви, жалости или беспокойства, желания защитить его. Почти то же самое я испытываю к своему сыну – Уэйду. Если это жалость, то это очень сильное чувство, сильнее любви. Не знаю, почему раньше тот, кого я жалела, вызывал во мне презрение. Теперь это не так. Когда-то Эшли выбрал Мелани, жалея ее. Меня же, считая сильной, потом всегда просил заботиться о ней. Так и я сейчас, оставаясь с Анри, нуждаюсь в вашем покровительстве, хотя и сознаю, как это жестоко по отношению к вам.
Вы должны знать, что не только Анри меня здесь удерживает, но и страна, город, другой образ жизни, свобода. Я не вращаюсь в свете и не встречаюсь с неприятными для меня людьми, а потому свободна от их мнения о себе. Меня окружают лишь те, кто меня любит. Не буду кривить душой, мне здесь хорошо, мне интересно. Не хватает только Вас и детей.
Мне опять приснился туман, я опять бежала. Но мне не было холодно и не было страшно, как тогда. Я придумала новую разгадку: туман – это мои сомнения. И только вы в силах его рассеять.
Ваша запутавшаяся жена.
– Если бы так, – подумал Ретт, прочитав письмо. Оно многое объясняло, но и загадок было не мало.
Ни одна женщина не заставляла Батлера столько размышлять об их отношениях. Но ему нравились эти размышления, нравилось угадывать, что она хочет услышать от него, нравилось получать подтверждения своим догадкам в ее последующих письмах.
Иногда ему казалось, что и встреч уже не надо, каждый раз у них что-то не получалось в личном общении. А ему так всегда не доставало душевной близости с ней. Теперь ее душа принадлежала ему, он это чувствовал. А разве раньше было не так? Ведь она ничего не скрывала от него. Вопрос в том, что было в ее душе? Да и что такое душа?
– Кажется, скептик Батлер докатился до вопросов, на которые человечество веками ищет ответа, – издевался он над собой. – Джакомо, как ты думаешь, что такое душа?
Друг испуганно посмотрел на него.
– Ты что в монастырь собрался?
– С чего ты взял?
– Там о душе думают.
– Рад бы в рай, да грехи не пустят. Нет, хочу кое в чем разобраться. Душа – это наши помыслы, желания, чувства, наше сознание, наше тайное я, так?
– Не знаю, может и так, спроси лучше Винланда.
– Да ведь меня интересует не просто душа, а ее душа! Огромный мир, в котором я порой с трудом нахожу место для себя, – думал Ретт. – Раньше было все ясно – Тара и Эшли. Теперь в ней появилось много нового: любовь к детям, к Анри, я бы сказал, что и ко мне; а еще желание узнать что-то, не обязательно имеющее смысл. Что есть счастье, любовь, ненависть, красота, добро, жалость, душа? Самое главное появилась ответственность за свои поступки, человечность. По силам ли мне владеть такой душой, заслуживаю ли я столь высокой чести?
Уголки его губ опустились в саркастической усмешке, и он принялся рассматривать рисунок, долго и внимательно. Это был этюд картины «У рояля», которую Анри написал специально для Лондона. В уютной комнате трое детей у рояля: старшая девочка играет, повернувшись лицом вправо к младшей девочке в нарядном розовом платье, а из-под рояля выглядывает кудрявый хорошенький мальчик. Но не музыка занимает его, – он тащит за лапку пушистого рыжего котенка, и так доволен, что ему удается удержать его. Сценка была настолько задушевной и теплой, что хотелось обнять детей, погладить котенка, просто посидеть рядом с ними.
Что-то знакомое почудилось в облике маленькой принцессы – волна темных волос, перехваченных, наверное, атласным бантом, сложенные аккуратно на крышке рояля одна на другую точеные ручки, не по-детски стройные ножки в красивых туфельках, прикрытые до колен пышным платьицем. Девочке было года три – четыре, лица почти не видно, лишь чудный нежный профиль, до боли кого-то напоминающий. Ретт знал, кто так складывает свои нежные ручки.
