…Однажды Луиджи послали с поручением в штаб. Возвращаясь в свой полк, он решил сократить дорогу и свернул на тропу, по которой ему еще не случалось ездить. Уже темнело, поднялся туман, под копытами коня захлюпала вода, и он понял, что окончательно заблудился. Он остановился, стал высматривать, не выглянет ли откуда путник, и не блеснет ли вдали огонек, но не нашел ничего, что могло бы ему помочь, как вдруг услышал лай собаки. Он повернул в ту сторону, дорога была ухабиста, а водомоины глубоки. Наконец, лошадь его уперлась в живую изгородь из кустов боярышника. Пока он искал ворота, объезжая изгородь, собака залаяла сильнее, и появился старичок с фонарем. Он посветил ему в лицо, посмотрел, что он один, и пустил его в дом.
В доме было чисто, но очень бедно. Возле печки сидела девушка лет девятнадцати, одетая как крестьянка, и ощипывала куропатку. Она ловко управилась с печью, что-то весело напевая:
– Право же, ты, наверное, никогда не унываешь? – спросил итальянец.
– Нет, никогда. Чего ради мне унывать!
– Не всегда ведь жизнь балует.
– Это, верно, нелегко нам пришлось с матушкой, пока мсье Жюль нас не приютил, только мы никогда не падали духом.
Немного Луиджи встречал таких, кто в нищете не падал духом. Он не был богат, но нужды не знал. Когда куропатка пожарилась, Люсьена, так звали девушку, пригласила его ужинать. Она отнесла кусочек в комнату матери, а старичок с ним сел за стол.
– А ты разве не проголодалась, Люсьена? – спросил Луиджи, заметив, что она обошлась несколькими каштанами, уступив свой ужин ему.
– Я? Нисколько. Мне так часто приходилось ложиться спать без ужина, что одним разом больше, ничего не значит. А вы бы не прочь и винца выпить, не правда ли? – воскликнула она, развеселившись, и достала почти полную бутылку вина, да, еще какого вина!
– Маленькая Люсьена, а ведь не дурак будет тот, кто на тебе женится.
– Да уж, дурака-то я не полюблю. Ешьте же вашу куропатку, она совсем готова, а вместо хлеба – каштаны.
– Хочу выпить за твое здоровье и пожелать тебе хорошего мужа. Вот скажи, какого мужа ты бы хотела?
– Не знаю, что и сказать, я ведь совсем об этом не думала, – ответила хозяйка.
– А ведь пора уже! – удивился Луиджи, подвигая ей кусочек получше.
– Может, оно и так, – ответила она, – но я слишком бедна. Пока накоплю деньги на приданое, буду уже старая, и никто на мне не женится.
– У тебя доброе сердце, милая девушка.
– И руки золотые, – добавил старичок.
Девушка заснула, а Луиджи в эту ночь уснуть не удалось. Около полуночи туман рассеялся, луна заглянула в окно, и он смог рассмотреть лицо спящей девушки – такая хорошенькая, к тому же веселая, умная, работящая и презабавная.
– Лучше и желать нечего! – думал влюбленный итальянец. – Вся семья решит, что я сошел с ума.
На рассвете он собрался уезжать, стволы дубов еще оставались погруженными в темноту. Девушка встала его проводить.
– Ты мне нравишься, Люсьена. Подожди меня, после войны я приеду за тобой; никто не сможет мне помешать на тебе жениться, если только ты не против пойти за меня.
И он приехал, статный молодой красавец Луиджи Таллиони. Матушка уже умерла, Люсьена хотела забрать с собой старика Жюля с собакой, но тот отказался ехать в чужие края. Она надела свое единственное платье из тонкого сукна, повязала на груди белую косынку, сквозь которую просвечивала нежная шейка, и пошла за Луиджи, не спрашивая куда…
Во всем облике девушки была такая чистота и строгость, что тетя Мерайя не стала возражать. Они обвенчались, через год родилась дочка, Мария Таллиони, черноволосая и черноглазая, как отец.
Луиджи напоминал Скарлетт мужа, такой же высокий и сильный, на него также заглядывались женщины, только он не нуждался ни в ком, кроме жены. Добрый малый не имел того блеска, с которым американец умел носить английские костюмы, вести беседу, очаровывать, танцевать, проехать верхом.
Люсьена же стала для нее сестрой, всегда готовой прийти на помощь, как Мелани когда-то. Находя в ней участие и поддержку, Скарлетт рассказала ей об отношениях с Анри, понимая, что она не одобрит их связь, но и осуждать не станет тех, кого однажды полюбила всей душой.
– Раз так получилось, что поделаешь, не всем везет, как нам с Луиджи, – посочувствовала Люсьена.
Через пару дней после возвращения Анри из Венеции, как будто его и ждала, Скарлетт родила девочку. Увидев ее смуглое личико, она сразу поняла, что это дочь Ретта, и сообщила Анри, но его ничто не могло разочаровать. Сколько доктор не уверял, что девочка вполне доношена, Анри считал ее своей дочерью, родившейся раньше времени, и радовался, как собственному ребенку.
– Скарлетт, тебе надо развестись! Мы должны пожениться! – упрашивал он любимую.
Она же думала о том, как воспринял бы Ретт рождение дочери. Он не хотел детей и не поверит, что это его дочь. Пути назад не было. Далеко осталась ее Джорджия, и новорожденную Скарлетт назвала в честь своей родной земли – Кэтрин Джорджиана Батлер де Робийяр.
Скарлетт решила кормить дочку сама. Джаннина напомнила, что это может испортить ей грудь.
