От дома, где она снимала мастерскую, до магазина Мусахова можно было быстрым шагом дойти за двадцать минут. Но Александра не торопилась, и вечерняя прогулка растянулась больше чем на полчаса. Художница шла по сырым тротуарам, расцвеченным отражениями огней, держась ближе к стенам, чтобы ее не забрызгали машины. Бросала взгляды на освещенные витрины, на окна кафе, которые в этот час были полны. Откинув капюшон на спину, жадно дышала сырым плотным воздухом. Открывалась дверь кондитерской, оттуда выплывала горячая волна ароматов ванили, сдобы, корицы. Из подворотен тянуло подвальной гнилью. Скверы, уже оттаявшие, тревожно пахли сырой размякшей землей. Даже не глядя в календарь, Александра по запаху смогла бы определить, что это – Москва, март. Тревога, терзавшая ее, постепенно утихала, теперь она удивлялась, отчего приняла все последние события так близко к сердцу.
«Юлия Петровна вернется, – говорила себе художница, сворачивая в переулок, где обитал Мусахов. – И работать с Кадаверами меня никто не заставляет. Задатка даже не было, только бутылек с яблочным уксусом. А Кожемякин… Ничего нового. Но вот Стас соврал совершенно без причины, да. Это непонятно».
Подойдя к двухэтажному голубому особняку, изукрашенному лепниной так, что фасад напоминал свадебный торт, Александра потянула на себя тяжелую дверь. Звякнул латунный бубенец, извещавший хозяина о приходе посетителей, и она вдохнула знакомый запах – красок, лака, тонкой едкой пыли, висевшей в воздухе старинного дома.
Мусахов был один. Он чуть приподнялся навстречу гостье, тяжело опираясь на подлокотник кожаного потертого дивана:
– Видишь, деточка, еле шевелюсь. Сырость, ревматизм разбил. Весна. Садись ко мне, садись! – Он снова опустился на диван, сдвигаясь в угол и давая Александре место. Она села рядом и, как всегда в этом месте, испытала нечто вроде эйфории, растворившей все печали и сомнения. Дело было, конечно, не в магазине художественных принадлежностей, который располагался на первом этаже особняка, и не в художественном салоне, который занимал весь второй этаж. Причиной такого целебного эффекта был сам Мусахов, с которым она дружила столько лет. Общение с ним всегда успокаивало. Никто не умел решать сложные вопросы так быстро и с такой безмятежной ясностью, как он.
– Коньячку? – заговорщицки предложил хозяин, протягивая руку за пузатенькой бутылкой, стоявшей на прилавке.
– Нет, спасибо.
– Да я так предложил, знаю, что ты не пьешь. – Мусахов взял с пола хрустальный бокал с толстыми стенками и наполнил его на четверть. – Твое здоровье!
Пригубив коньяк, он прикрыл красноватые опухшие веки и добавил, кутаясь в толстый вязаный кардиган:
– Завари-ка чай, будь добра, что-то меня знобит сегодня. Боюсь совсем свалиться. Тогда хоть магазин запирай, ты же знаешь, я все сам, все на мне одном.
Александра отправилась на крошечную кухоньку, оборудованную в подсобном помещении. Здесь же, рядом, располагался незамысловатый санузел с душем, а в конце полуподвального коридора виднелась единственная дверь, которая вела в спальню Мусахова. Это была вся его частная жизнь, весь комфорт, который он себе позволял. Настоящей жизнью были магазин и салон.
Художница вскипятила электрочайник, заварила свежий черный чай – зеленого Мусахов не признавал. Налила две кружки, опустив в каждую по ломтику лимона и чайной ложке меда. Вернулась в магазин, осторожно неся дымящиеся кружки, и поставила их на прилавок. Владелец магазина благодарно кивнул, продолжая смаковать коньяк.
– Хорошо бы вам помощника взять, Иван Константинович, – неожиданно для себя самой произнесла она, оглядывая витрины и шкафы с товарами для художников. – Тогда и магазин запирать не пришлось бы.
– Ни за что! – моментально ответил тот и сделал основательный глоток, почти опустошив бокал. – Они все воры! Обчистят да еще подушкой во сне придушат, чтобы следы замести!
– Ну, это уж… – поежилась Александра. – У вас ведь весь дом в камерах!
– Кого и когда это спасало? – философски возразил Мусахов. – Полгода назад у одного моего приятеля салон начисто вынесли. Перед этим устроили небольшой ремонт электросетей, с СМС-оповещением, все как полагается. Приехали люди в форме, на машине с логотипом. Он сам все системы и отключил на время ремонта, чтобы настройки не сбились во время скачков напряжения. А затем они отключили его самого. Спасибо, не насмерть, но две недели в больнице провалялся, с сотрясением мозга. Помнишь это дело?
Александра кивнула:
– Еще бы! Но неужели во всей Москве нельзя честного человека найти?
Она протянула старому торговцу кружку, взяла свою и снова уселась рядом на диван. Подув на темную поверхность чая, по которой блуждал пар, художница осторожно сделала глоток.
– Можно, и не одного, – кивнул Мусахов, тоже прихлебывая чай. – Одна беда – честные все поголовно дураки. По моей торговле лучше уж вор, чем дурак.
Он сделал еще один глоток и задумчиво посмотрел на гостью. Взгляд его желтовато-карих глаз был непонятен – в нем словно таился вопрос.
– Ну, а ты? – спросил Мусахов. – Чем сейчас занимаешься?
