– Клавдия врет, – ответил незваный гость, переводя взгляд с художницы на ее спутника. Наконец он целиком сконцентрировался на Максиме и говорил, казалось, уже с ним. – И я с ними больше не работаю. Я только пришел сказать вам, чтобы вы не ходили в тот подвал. Это кончится плохо для вас.
Художница обернулась и взглянула на Максима. Тот поднял брови, взглядом спрашивая Александру, не следует ли ему вмешаться. Она заметила, что его правая рука потянулась к внутреннему карману куртки, и предположила, что там оружие. Замотала головой:
– Какой подвал? Уходите немедленно!
– Вы знаете, какой подвал, – ответил незнакомец. – Уже ухожу. Позвольте!
Последнее адресовалось Максиму, который, казалось, не собирался уступать ему место на ступеньках. Наконец незваный гость протиснулся мимо него и скрылся. Внизу хлопнула дверь. Максим поднялся на площадку:
– Что за тип?
– Не знаю. – Художница едва смогла найти в кармане сумки ключ от двери, так прыгали пальцы. – Следит за мной и утверждает, что он медиум.
Ключ лязгнул о скважину, Александра толкнула разбухшую дверь, вошла в кухню, включила свет. Обернулась к Максиму, который стоял на пороге.
– Заходите.
Он вошел, оглядывая облупленные синие стены, треснувший пополам старинный буфет, допотопную плиту. Александра закрыла дверь и заперла ее. Она следила за своими пальцами, поворачивавшими ключ в замке, и лживый внутренний голос уже ничего ей не говорил.
– Вот так живут художники. – Александра поставила сумку на пол.
Максим подошел и помог ей снять куртку. Она была благодарна ему за то, что он молчит. Сейчас он снова был так близко, как в тот страшный вечер в начале января. Тогда ей показалось, что Максим ее убьет. И Александра произнесла те же слова, что и тогда:
– «Незнакомцы в ночи» Синатры, помните? Эта песня звучала по радио в тот вечер, когда мы познакомились. Я очень боялась вас тогда. А сейчас вы другой.
– Зимой люди одни, весной другие, – ответил он, и его лицо приблизилось еще больше. – Мы меняемся вслед за солнцем.
И Александра сделала то, что всегда делала в детстве, когда ей становилось страшно. Она закрыла глаза.
Ее разбудил незнакомый звук: где-то над головой звенел колокольчик, все громче и громче. Затем звук оборвался. Александра открыла глаза. В комнате стояли малиновые сумерки – шторы были задернуты, и едва начинало светать.
– Это мои часы, будильник, – сказал Максим.
– А который час? – поинтересовалась Александра.
– Шесть тридцать четыре, – последовал ответ. – Мне пора вставать.
– Так рано. – Она уткнулась лбом в его плечо.
– Летом я встаю еще раньше, – ответил Максим. – Например, в конце июня примерно в три сорок пять.
– Я поняла, ты встаешь вместе с солнцем. – Она отстранилась и приподнялась на локте, разглядывая его лицо. – Должна была догадаться. У тебя и ворота в отеле закодированы на длину светового дня. Ты сумасшедший, понимаешь?
– Понимаю, – серьезно ответил он.
– Насквозь сумасшедший. Эта выходка с «Белыми испанками»…
– А что я мог подарить такой женщине, как ты? – по-прежнему серьезно ответил Максим. – Кольца и браслеты, шляпки и жакеты? Конечно, картину.
Она продолжала смотреть на него, он отвечал немигающим взглядом. Александре хотелось плакать. Ей было ясно, что случилось непоправимое, она влюбилась в этого человека. Богатого, опасного и, может быть, в самом деле сумасшедшего. Ей снова вспомнился январь.
– Люди не могут меняться вместе с временами года, – чуть слышно произнесла она. – Если человек убил зимой, он убьет и весной.
После короткой паузы Максим ответил:
– Для того, кто убивает, убийство – единственный выход из ситуации. Чаще всего.
– Каким ты будешь летом? – спросила Александра.
– Узнаешь летом. – Максим привлек ее к себе. – Что это за разговоры.
…Через час, выпив две чашки кофе, он вызвал такси. Уходя, критически осмотрел дверь и допотопный замок. Александра повернула ключ и опасливо выглянула на площадку.
– Тебе нельзя тут жить, – сказал на прощание Максим. – Вчера тебя поджидал этот медиум, а кто сегодня? Завтра?
– Ничего не поделаешь, – посетовала художница. – Ко мне приходят самые разные люди.
– А про какой подвал говорил этот прорицатель? – осведомился Максим, уже переступив порог.
– Так, есть один подвал, – уклончиво ответила художница. – Забудь. Вечером созвонимся.
Запирая дверь, она думала, что Максим был бы поражен, узнав, что речь идет о том самом подвале, где его покойный отец штамповал
Александра проспала еще пару часов. Она спала бы и дольше, но телефон, лежавший на тумбочке в изголовье, рядом с огромным жестяным будильником, постоянно принимал сообщения. Наконец художница села в постели и взъерошила коротко остриженные волосы. Обычный утренний жест, с которого начиналась рутина. Но это утро было необычным. На рабочем столе стояла кружка из-под кофе – из нее пил Максим. На спинке стула висело полотенце, которым он вытирался после душа. Совсем неподалеку, несколькими бульварами ниже, в доме на Малой Бронной лежали «Белые испанки» Гончаровой, отныне принадлежавшие ей.
