– У меня здесь такое ощущение будто я в мебельном магазине, – признался Максим, поднося к губам кружку. Его коротко остриженные волосы уже высохли. – Я бы тоже с удовольствием сменил квартиру. Чтобы было похоже на дом, наконец. Мне сюда возвращаться по вечерам не хочется, понимаешь?
– Вполне понимаю. – Александра смотрела в окно. Оно выходило в глухой двор, закатанный асфальтом. Отсюда тоже виднелись только стены. – Место, конечно – ах! Но отсюда почему-то хочется поскорее уйти. Запустить бы сюда этого Сергея, интересно, что бы он почувствовал…
Максим поднял брови:
– Какого это Сергея ты хочешь сюда запустить?!
– Да этого, медиума, ты его видел, – отмахнулась Александра.
– Ясно, запустить вроде как кота, – кивнул Максим, иронически улыбаясь. – Но я смотрю, ты его уже по имени зовешь? Снова общались?
– Нет, это мне приятель звонил, с кладбища, передал очередное послание от него. Так я имя узнала.
– Моя жизнь перестала быть однообразной, – задумчиво проговорил Максим. – У меня вот, например, нет приятелей на кладбище. То есть имеются, конечно, но позвонить им затруднительно. И медиумов знакомых нет. Что за послание?
Поколебавшись секунду, художница призналась:
– Сергей передал, чтобы я с тобой больше не встречалась.
– Ага. – Максим завел глаза к потолку. – Тогда передай своему приятелю с кладбища мое послание для Сергея. Я ему морду набью, если еще раз увижу.
– Не надо, он ненормальный, – обеспокоенно попросила Александра. Она ничуть не сомневалась, что это была не пустая угроза. – Сергей больной человек. Он голоса слышит.
– Ну все, ты там больше жить не будешь, и думать нечего! – Максим взглянул на часы. – Мало ли что ему голоса прикажут! Завтра этот псих тебя с топором встретит!
Он пошел обратно в спальню, открыл шкаф, бросил на кровать джинсы, футболку и черный свитер. Александра следовала за ним по пятам.
– И что ты предлагаешь? – спросила она, глядя, как Максим сбрасывает халат и одевается – молниеносно, не обращая на нее внимания, уже уйдя в свои дневные заботы. – Куда мне деваться со всем своим барахлом?
Он обернулся, застегивая ремень на джинсах и удивленно взглянул на Александру, словно впервые ее обнаружив:
– Например, сюда.
– Не годится, – отрезала она. – Не подходит.
Максим подошел к ней. Его взгляд стал неуверенным. Таким он нравился Александре куда больше.
– Хорошо, – сказал Максим. – Найди вариант, который подходит, а об остальном не думай.
– Дело в том, – она сняла с его свитера приставшую нитку, – что я не могу не думать.
– Не хочешь брать мои деньги?
– Не хочу. Но ходить за твой счет по ресторанам я согласна, мне нравится. – Она невольно начала улыбаться. – А мастерская останется прежняя. Я никого не боюсь. Из всех моих посетителей самый опасный – ты.
Максим недовольно пожал плечами:
– Как скажешь. Возьми ключи от квартиры, во всяком случае. Приходи, когда хочешь.
Он снял куртку со спинки кресла и достал из кармана ключи:
– Возьми. Это комплект Нины.
Александра вздрогнула.
– А… – договорить она не решилась.
– Нина здесь больше не появится, не волнуйся. – Максим перекинул куртку через локоть, глянул в окно. – День будет ясный, кажется.
– Ты позвонишь в больницу? – Александра чувствовала все большую неловкость от того, что стоит завернутой в простыню перед полностью одетым мужчиной.
– Звонил ночью, когда ты спала. У нее диагностирован острый отек легких и отек мозга. – Максим взглянул на часы. – А вот сейчас я уже опаздываю. Ну, хозяйничай!
Александра молча проводила его. Заперев дверь, вошла в гостиную. Ночью, приехав из ресторана, они сразу отправились в спальню, так что она знала о том, что должна увидеть, только со слов Максима. Огромная комната была залита веселым утренним светом, отчего мебель, обтянутая темной кожей, выглядела еще массивнее и мрачнее. На диване валялся скомканный плед. На паркете рядом с диваном виднелся след от пролитой воды. Пустые упаковки из-под лекарств были убраны.
Художница подошла к чайному столику. Картина погибла безвозвратно, это было понятно с первого взгляда. Полотно изрезали вдоль и поперек большим ножом с зазубренным лезвием, с такой яростью и силой, что между клочьев виднелись глубокие борозды на твердой древесине столешницы. Нож валялся тут же. Александра содрогнулась, представив, что эти же сила и ярость и этот же нож могли быть направлены на живого человека, а не на условных испанок в кружевных мантильях, гуляющих в условном апельсиновом саду.
Художница присела в стоявшее рядом кресло.
– Тут уже ничего не исправишь, – произнесла она вслух, не зная точно, кого имеет в виду – двух погибших девушек, созданных гением художника, или одну умирающую, настоящую.
