Вернувшись домой, Александра сразу направилась к рабочему столу и проверила лак на картине. Отправила владельцу сообщение, что готова привезти натюрморт в течение дня. Подошла сперва к одному окну, затем к другому, открыла все створки настежь. Воздух, полившийся в душную комнату, был легким, по-летнему теплым. Вдыхая его, хотелось улыбаться. Но улыбка, возникшая было на губах Александры, исчезла, когда она подумала о Нине.
«Неужели из-за меня, неужели?» Художница вернулась в кухню и взяла стоявший возле входной двери пакет в оберточной бумаге, заклеенный скотчем. Отнесла в мастерскую. Натюрморт без всякого почтения поставила на пол у стены, а на его место положила пакет. Вскрыла.
Уезжая от Максима, она вынула подрамник из рамы. Раму оставила, а подрамник и куски полотна забрала. «Все-таки это мои „Белые испанки“, имею право! – Александра переворачивала лохмотья, оставшиеся от холста, красочной стороной вверх. – И в таком виде они уже ничего не стоят. Почему я не сфотографировала картину?!» Первое правило реставратора – сфотографировать полотно, в данном случае соблюдено не было, потому что картина не требовала реставрации. Художница морщилась, испытывая настоящую физическую боль, перебирая остатки шедевра. «Белое на белом! Это еще усложняет задачу. Здесь только лица другого цвета. Немыслимо… Невозможно».
Она собрала два смуглых девичьих лица на отдельном участке стола и в отчаянии посмотрела на десятки белых лоскутьев. Различить, где изображены кружевные мантильи, а где – апельсиновые цветы, было почти невозможно. Взглянув на будильник, Александра обнаружила, что стрелки подходят к девяти. Она позвонила Мусахову.
– Дядя Ваня! – Художница не заметила, как у нее вырвалось это обращение, настолько была взволнована. – У меня к вам вопрос. Насчет «Белых испанок» Гончаровой, которых вы продали Максиму… Богуславскому.
– Да, деточка, – откликнулся торговец картинами, – продал. Какой вопрос? Ты сомневаешься в подлинности? Головой клянусь, это подлинник!
Александра с подавленным вздохом взглянула на лоскутья холста:
– У меня нет сомнений. Вопрос другого рода. Скажите, а вы случайно не фотографировали картину?
– Нет, деточка, зачем?
– А… У Альберта Ильича могут быть фотографии? Ведь картина из запасников Третьяковки. В атрибуции, которая прилагается, только общее и техническое описание плюс экспертное заключение и сертификат подлинности.
– Атрибуцию я даже не смотрел, – задумчиво проговорил Мусахов. – Картину принес Альберт, я за ним ничего не проверяю. Хорошо, когда он притащится в очередной раз, я спрошу про фотографии. Эти «Испанки» из тех работ Гончаровой, которые вдруг нашлись в запасниках, помнишь, я тебе рассказывал?
– Как такое забыть! – Разговаривая, Александра машинально передвигала лоскуты на столе, пытаясь совместить их уже не по узору, а по срезу. Нож с зазубринами резал криво, «вспахивая» холст, так что задача усложнялась еще больше.
– А все же, зачем тебе фотография, деточка? – заинтриговано спросил Мусахов.
– Для полноты картины. – Александра часто использовала эту обтекаемую формулировку, чтобы уйти от неудобных признаний. Но старого торговца невозможно было провести. Теперь он забеспокоился всерьез:
– Сашенька, ты что-то недоговариваешь! Ты же видела «Белых испанок»?
– Да, Иван Константинович, – печально ответила Александра. – Максим… Юрьевич мне их показал.
– Нет уж, деточка, раз назвала меня Дядей Ваней, зови так и дальше! – потребовал Мусахов. – И какой он тебе Юрьевич, к шуту?! Я старый, но еще не слепой! Что не так с картиной? Зачем тебе фотография? Мне что, самому Максиму позвонить?
–Не стоит его отвлекать,– с тяжелым сердцем ответила художница.– С картиной все прекрасно. То есть
В трубке послышался протяжный вздох. Затем последовала скорбная пауза.
– Вот беда, – выговорил наконец Мусахов. – А я старался как для родного сына. Максим просил что-то уникальное, в подарок для уникальной женщины, сказал. Вот беда-то…
– А имени этой уникальной женщины он вам не называл? – спросила Александра.
– Мы о тебе вообще никогда не говорили, – ответил Мусахов. – Именно поэтому я все моментально понял. Тот самый случай, когда молчание красноречивее слов. Это раз. А два – единственная уникальная женщина, с которой я знаком, это ты!
– Я, вообще-то, считаю себя самым обычным человеком. – Художница не выдержала и улыбнулась, хотя сделать это, глядя на погибшее полотно и помня о Нине, было нелегко. – Ни таланта, ни удачи особенной, ни денег… О внешности умолчим. Но спасибо, конечно. Иван Конст… Дядя Ваня, так вы поговорите с Альбертом Ильичом насчет фотографии? Я думаю, попытаться все-таки стоит. Натяну холст на родной подрамник, буду наклеивать фрагменты. Как бы пазл собирать. Но их-то собирают по картинке, а тут сплошное белое…
– Нелегко, нелегко, – согласился Мусахов. – Конечно, найдем тебе фотографию. Альберт найдет. Обещал не сегодня-завтра приползти.
