– Этот человек зашел вслед за тобой. И через минуту вышел и скрылся. А ты появился только минут через пятнадцать.
Последовала пауза. На этот раз собеседник явно впечатлился и пытался обдумать услышанное. Зная, что анализ – не самая сильная сторона Стаса, Александра продолжала:
– А уж когда я тебя вызвала с кладбища, ближе к полуночи, и мы вошли в квартиру с Валерой, картин на месте не было.
– Я никого не видел, – пробормотал наконец Стас. – Но вот что… Я ведь рылся в кладовке, собирал сумку… Правда, кто-то мог войти за мной следом и сразу в комнату… Думаешь, он Серова свистнул?
– Теоретически это возможно, – ответила художница. – Известно, что имеется дарственная от Юлии на этюды, сделанная в начале марта. Но она не у нотариуса сделана, а написана от руки. Может быть, фальшивка.
–Мать, я совсем не в теме вашего рынка, но что Серов – это очень серьезно, понимаю,– медленно проговорил скульптор.– Но вот что я подумал… Если этот тип управился за минуту, и взял именно самое дорогое, то он знал, чт
– Ты совершенно прав, у него не было ни секунды лишней, чтобы осмотреться, – согласилась Александра. – Если бы на его месте была я, то взяла бы эти два этюда, конечно, потому что все остальное – барахло. Но и мне потребовалось бы какое-то время. Или он знал, зачем шел…
Она замолчала.
– Или что? – спросил заинтригованный Стас.
– Или он это просто почувствовал, – как во сне проговорила художница.
– Что ты там бормочешь? – не расслышал Стас. – Или молишься?
– Нет, но близка к этому, – очнувшись, произнесла Александра. – Ладно, работай, мне тоже пора ехать на работу.
– Значит, это всерьез? – на прощание уточнил Стас. – Ты теперь работаешь на этого Дядю Ваню с Кузнецкого Моста?
– Не понимаю, почему ты именно его так не любишь, – бросила Александра. – Другие-то чем лучше?
– Да рассказывают про него… – неохотно ответил скульптор. – Уж больно много чего.
– Просто завидуют! – отрезала Александра и, попрощавшись, завершила разговор.
Прошла по комнате, закрыла окна. Запах лака выветрился, и в мастерской запахло весной – ветер принес этот легкий, тревожный запах с ближнего бульвара. На столе лежали лохмотья распоротого холста, и, глядя на них, художница подумала, что ее судьба отличается какой-то саркастичной логикой. «Мне подарили безумно дорогую картину, и я никак не могла бы ее принять. А в таком состоянии „Белые испанки“ не стоят уже ничего, и они все-таки стали моими».
Телефон принял сообщение. Максим напоминал, чтобы она нашла для него номер Альберта Ильича, и спрашивал, смогут ли они пообедать вместе, как вчера. «Если получится», – написала в ответ Александра, имея в виду и первое, и второе.
Взяла куртку, взглянула в окно. Солнце играло совсем по-летнему, и Александра решила идти в легкой ветровке. «Я нужна ему, – думала она, отыскивая ветровку среди кучи вещей, сваленных в шкафу. – Кто бы мог подумать, что во всей моей жизни единственным лучом света вдруг станет Максим?! Все остальное словно утонуло во тьме. Я продвигаюсь ощупью, и все мои догадки – это только догадки».
Художница, без всяких веских оснований, боялась предстоящего через неделю аукциона и еще больше боялась себе в этом признаться. «Потому что профессионалу не должно быть страшно на работе». Она вышла из мастерской и заперла дверь.
…Аукцион был назначен на пятницу, и все предшествовавшие ему дни слились в сплошной поток и казались похожими друг на друга. Александра больше не искала заказов на реставрацию. Вручив натюрморт владельцу, она мысленно поклялась никогда больше не связываться с подобными «шедеврами». Опыт научил ее, что фортуна изменчива и не стоит брезговать никакими заказами. Но подвал в магазине Мусахова заворожил ее, словно отравил. Картины, которые в нем хранились, становились частью ее самой, когда она к ним прикасалась. Иногда художница ловила себя на том, что ее глаза увлажняются от слез. Это были слезы счастья, пусть запоздавшего, с примесью горечи. «Потратить большую часть жизни на возню с мусором, чтобы теперь перебирать сокровища… Спрятанные от посторонних глаз, когда им место в экспозиции известнейшего музея. Спящие в темноте под московской мостовой, как заколдованные принцы и принцессы. Над ними идут прохожие, едут машины, меняются времена года, да и весь мир меняется… А они неизменны. Они вечны».
Мусахов решил устроить генеральную уборку и ревизию в своем депозитарии, как он в шутку называл подвал. Этим занималась в основном Александра, и потому в своей мастерской она появлялась лишь ближе к вечеру, и то ненадолго. Это место уже переставало быть для нее домом. Все посещения шли по схеме. Сперва художница инспектировала квартиру Юлии Петровны. Затем перекидывалась парой слов с Андреем, по-прежнему очень переживавшим из-за порчи стольких красивых картин. Кот Крендель привык к Александре и терся о ее ноги, пока она разговаривала с хозяином. От Юлии Петровны по-прежнему не было вестей.
