Проклятие Озерной Ведьмы полностью

Я пожимаю плечами, киваю головой в сторону леса. Снова имея в виду – мертва.

Лета вздыхает, признавая таким образом свое поражение. Потом она говорит:

– Мы работали вместе по вторникам и четвергам.

– Ты и Джослин?

– Ты это почему с такой интонацией говоришь?

– Я не… Я хочу сказать, что не знала про вас…

– Не знала, что мы знакомы? И это в городке с менее чем трехтысячным населением?

– Уже больше.

– А как там звали твою подружку в заключении?

В тюрьме.

– Йэззи, – отвечаю я. – Она выйдет через несколько лет. Она тебе понравится.

– Непременно.

– Но, похоже… ты посмотри на себя, Лит. Ты же последняя девушка. Сегодня и всегда.

– До замужества, может быть, – говорит Лета. – Но…

– Потому что была девственницей? – недоуменно говорю я. – Эта херня про Адама и Еву никому не помогает, верно? «Чистые» и «падшие»? Брось ты.

– «Мы работаем с тем, что имеем», – цитирует Лета.

Любой, кто цитирует «Хижину в лесу», автоматически выигрывает, я знаю, знаю.

– Именно это я и говорю, – сообщаю я ей. – Девственность – это дурацкий пережиток, пропаганда рейгановской эры…

– Я не говорю, что это важно, – отвечает Лета. – Я говорю… я говорю, что я – теперь мать. Матери пребывают в ужасе выживания, это так, они боятся незаконного проникновения в жилье, они живут в домах, преследуемых призраками, а эти дома выбирают для них их прижимистые мужья, они одержимы «местью за изнасилование», они попали в ловушку «Пинтоса», но…

– …никаких слэшеров, – заканчиваю за нее я.

– И ты – не мать, – говорит Лета. – Сама прикинь, да?

– Но мой Бугимен… – говорю я ей в спину, выкидывая руку в сторону отца. – Наше главное сражение осталось позади, и закончила его ты, а не я.

– Значит, все еще не закончилось? – подсказывает мне Лета, брови у нее вскинуты, как у вас, когда вы высказываете какое-то соображение, сэр.

Черт бы ее побрал.

– И что с того? – приходится спросить мне. – Мой отец нашел золотую кирку, а моя мать – Ангел озера Индиан?

– Твоя мать была блондинкой, разве нет? – спрашивает Лета.

– Может, она их красила.

– И потому вы так похожи.

– У меня волосы отца, да.

– Отдел подбора актеров и в самом деле созванивался с тобой, да? – говорит Лета, а по ее лицу гуляет чуть ли не улыбка.

– Даже не смогли найти девственницу, – добавляю я.

Лета начинает возражать что-то на мои слова, но обрывает себя и просто смотрит на меня, словно совершает арифметический подсчет в уме: мое время учебы в средней школе Хендерсона, отсутствие у меня друзей, не говоря уже о парнях, время, проведенное мной в центральном изоляторе временного содержания в Бойсе, когда я находилась под судом, мой первый арест, мои тридцать шесть часов (или сколько уж их там было), когда ко мне приходил Мрачный Мельник, а для романтических поползновений место было неподходящее, мой второй приговор, время, проведенное мной здесь после отсидки с (опять) нулем романтических свиданий и без всякой перспективы.

В жопу математику. В особенности когда ты не на той стороне знака «равно» и все смотрят на тебя.

– Но… – говорит наконец Лета, не может сдержаться.

Она возражает против моего «даже не смогли найти девственницу». Любезно с ее стороны, но все же.

– Ты говоришь это, потому что я отбывала срок, потому что я, вероятно, лучший друг единорога? – отвечаю я вопросом на вопрос, пряча ухмылку, которая грозит появиться на моем лице помимо моего желания. Потому что именно туда я и веду ее.

– Я хочу сказать, – говорит она, – что считаются только женщины, верно?

– Ну… включи воображение? Представь, что это не Пруфрок, что это не Айдахо.

Лета следует моим пожеланиям, потом ей приходится улыбнуться и слегка толкнуть меня.

– Ой, – говорю я, подыгрывая ей главным образом глазами.

– А как насчет этого… этого строителя? – говорит Лета, уничтожая варианты, как она умеет это делать – логически, тщательно.

– Ты когда-нибудь слышала, что играют металисты? – говорю я, вытаскивая из нее следующую часть, чтобы она могла собрать отдельные части в единое целое. – AC. . DC?[26]

Лета опускает голову, она улыбается, несмотря на все случившееся, и говорит:

– Ты хочешь сказать…

– Я говорю, да, – перебиваю ее я, пожимая плечами. Я собиралась быть хорошей девочкой, уравновешенной, но у меня болит правый бок, а значит, я скоро могу начать морщиться. К тому же, может, и громко.

– Постой, послушай, – говорит Лета, поворачивая меня лицом к ней и отрывая при этом правый рукав своей блузки. После нашего большого боя ее рукав напоминает марлю. Она хватает мою правую руку, выравнивает, как может, рукав и начинает забинтовывать мое предплечье, и я сразу же вижу, что в материнской роли она хороша и для себя, и для меня. Я начинаю жалеть, что раны у меня не на всем теле, а то занялась бы ими и забыла думать о Баннере. К тому же я ничего не могу поделать с собой – мне в голову лезут фильмы ужасов, в которых красотка рвет на себе одежду, чтобы забинтовать на ком-то раны, а этот кто-то тайком сам и режет себя, чтобы добрая самаритянка в лице красотки раздевалась все больше и больше, не догадываясь об этой чудесной игре.