– К обеду до него уже не дозвониться, – говорит мне Лета, голос ее в этом объяснении звучит почти так же заинтересованно, как голос Шароны, когда она говорит о Карибском путешествии. – Он логинится на моем телефоне, чтобы проверять всякие рабочие материалы.
– Официальные материалы, – добавляю я.
– Это Пруфрок, – говорит Лета, имея в виду, насколько официальными могут быть такого рода сообщения.
Она права.
– Тифф посылает ему что-нибудь? – спрашиваю я, пытаясь увидеть раздел «входящие».
– Ничего нет, – говорит наконец Лета и кладет телефон в задний карман, как делала это в школе.
– Погоди, дай-ка я, – говорю я, вытаскивая телефон из ее кармана.
Лета поворачивает назад голову, несколько секунд поедает меня взглядом, потом продолжает движение.
Я ввожу ее PIN – 976-ЗЛО с цифрами вместо букв, потому что мы такие крутые девушки, – нахожу приложение «Инстаграм» и…
«Черт», – не говорю я вслух.
Я абсолютно уверена, что одна из голов, снятых Тифф, принадлежит Фарме. Он выше остальных, более обрюзгший и осторожный, поскольку ему приходится прятаться от скрытых камер, он только что начал поворачивать голову назад, почувствовав направленный на него объектив.
Я не знаю, почему меня так напугало его присутствие, но и отрицать этот испуг я не могу. Я думаю, дело вот в чем. Вскоре после того, как меня приняли на работу, я заметила, что он так строит график своей опекунской деятельности относительно моих часов, чтобы нам не сталкиваться неловко в коридоре по окончании моего урока. Наши взаимодействия в последние несколько месяцев сводились к тому, что я разбивала его миниатюрные камеры на террасе.
Я хочу, чтобы настал такой день, когда я весьма чинно смогу сказать о средней школе Хендерсона и начальной Голдинга, что этот дом чист, но это заявление должно отвечать действительности. Что касается Фармы, то перенос его консольного телевизора на террасу – победа.
– Далеко еще? – спрашивает Лета.
Ее лицо лоснится от пота, невзирая на прохладный воздух… ночь на Хеллоуин на высоте восемь тысяч футов – это вам не шутка.
Я прикидываю, говорю наугад:
– Минут десять.
Не до города, а до речки, которая должна располагаться там, куда устремляются все приглашенные, чтобы увидеть то, что там должно состояться.
– Идем все тем же курсом? – спрашивает она и смотрит мне в глаза, чтобы быть уверенной и… А что еще я могу? Сказать: «Нет-нет, постой, Эди не так уж важна?» Я киваю, и Лета переходит на бег, он у нее такой легкий, такой изящный, словно съемочная группа рекламного ролика обуви катится параллельно ей на гольф-каре.
Я плетусь следом, прикусив нижнюю губу, сжав пальцы в кулаках, потому что в этом, может быть, кроется секрет быстрой ходьбы. Ковбойские сапоги Баба скорости не прибавляют.
Довольно скоро – вероятно, минут через десять – мы оказываемся на развилке, дальше можно идти по плотине или по подобию дороги с крутыми спусками и подъемами.
Лета оглядывается, крылья ее ноздрей раздуваются, глаза широко раскрыты.
Я киваю направо, на дорогу, но не потому, что боюсь идти по плотине, хотя меня этот выбор, безусловно, пугает, – но… ладно, тут две причины, и обе они одновременно родились в моей голове: во-первых, путь по плотине, возможно, приведет нас к «Английской розе» на расстояние сброшенного каната, а это такой геморрой, который мне ни к чему, спасибо, но
Но теперь их обоих нет.
Впереди меня, гораздо дальше впереди, чем следовало бы, Лета решает, что вся эта херня со спусками-подъемами слишком замедляет ее, а потому она спрыгивает с дороги в темноту и вниз, ее руки подняты вверх как у гимнаста, как у супергероя. Нет, как у матери, как у мамы, которая спешит увидеть свою драгоценную маленькую девочку.
Эди – это все, что у нее осталось, если Лете приспичит, она отрастит крылья, чтобы побыстрее добраться до дочери.
Даже если при этом ей придется оставить меня.
Я останавливаюсь на крошащемся краю крутого склона, с которого она спрыгнула. Я способна на многое, и меня не особо волнует моя собственная безопасность, но все же я не могу решиться на такой прыжок.
Я сгибаю ладонь моей здоровой руки, рупором подставляю ее ко рту и кричу Лете, что сейчас ее догоню, и надеюсь, что не вру.
В те времена, когда Баннер приезжал сюда каждое утро и каждый вечер сначала привести, а потом забрать Харди с плотины, он, вероятно, знал, что у этой дороги девять поворотов. Или тринадцать. Или бог его знает сколько.
