Он довольно близко, и я вижу, что это точно Йен Йэнссон. Пропавший младший брат Хетти. Он весь грязный, я вижу черные вены под его кожей вокруг рта и глаз, его длинные волосы запутаны и лоснятся, руки черны от крови, может быть, это кровь Фила Ламберта, может быть – Карла Дюшама, и на нем нет ничего, что подходило бы под название рубашки, какая-то рванина, едва на нем удерживающаяся, и я думаю, мяса в нем совсем не осталось. Что-то менее осязаемое.
Но его глаза, они настоящие.
Это имел в виду Стрелковые Очки, когда говорил, что Грейсону Брасту его имя больше не понадобится: Йена больше нет, он мертв внутри, исчез, теперь от него остался один голод.
Он прыгает и приземляется, двигаясь чуть медленнее, чем следовало бы, как кукла или жук, на плечи этого огромного самца медведя, который всей мордой погрузился в глазировку, отчего морда у него стала белой и сладкой.
Незваный гость заставляет медведя развернуться, он поднимает лапу, тянется ею к спине, но Йен такой маленький, и он так крепко вцепился в медвежью шкуру. А потянулся он так к медвежьей морде, потому что…
Он хочет эту глазурь? В этом все дело? Зачем маленькому мертвому мальчику сласти? Что могло вызвать у него такое желание? Он должен желать крови или мозги. Или просто бойню и резню.
Но он ищет… что-то сладкое?
И чтобы получить желаемое, он сворачивает набок голову этого гигантского медведя, слышно, как хрустят кости, и медведь начинает падать. Но Йен на этом не останавливается, и хотя медведь уже не оказывает сопротивления, продолжает откручивать ему голову, напрягается, пока в тот момент, когда медведь уже лежит неподвижно на земле, голова не отрывается и кровь из тела не начинает бить громадным красным фонтаном.
Йен держит голову, тычется своим носом в сладкую белизну, потом, словно укладывает блоки, кладет голову на надпиленное бедро медведя, находит положение, в котором она не падает, остается лежать.
И в этот момент из пыли и крика, пошатываясь, выходит женщина и вскрикивает, она падает на колени, снова кричит, но не от ужаса. От радости.
Миссис Йэнссон. Или… разведенка, Джейд, разведенка: мисс Йэнссон. Или какой уж там была, есть, ее девичья фамилия, я этого не знаю, и это не имеет значения. Имеет значение лишь то, что она распахивает объятия, ждет, чтобы ее маленький мальчик бросился к ней, но бросается к нему сама, она не думает ни о чем другом, кроме как о своей маленькой драгоценности, которая так долго отсутствовала и, вероятно, очень испугана.
– Нет, Навин! – вскрикивает Лета, прижимая к себе маленькую девочку с искалеченной рукой.
Йен на одно мгновение переводит взгляд на Навин Йэнссон и тут же теряет к ней всякий интерес, поворачивает в сторону, чтобы пройти мимо нее деловой походкой на своих маленьких ногах, но его мать притягивает его к себе, крепко обнимает, все ее слезы фонтаном текут из нее.
Йен смотрит в ее плечо, на это странное существо, возникшее на его пути, демонстративно отодвигается от нее, словно она недостойна прикасаться к нему, он заносит свой маленький левый локоть, чтобы…
– Нет, нет, нет! – кричу я, бросаясь к ним, но не успеваю.
Йен своей левой рукой пронзает ее грудь, его кулак обхватывает ее влажный позвоночник, молочного цвета жидкость разбрызгивается вокруг с каждым ударом сердца, но… я видела, как мой отец чинил разбрызгиватель на машине матери, из которого вода проливается на лобовое стекло. Когда он снял эту детальку с сопла, стеклоочистительная жидкость стала фонтанировать струями – часть попадала на лобовое стекло, а часть просто проливалась. Так и здесь. Только позвоночник Навин Йэнссон все еще оставался соединенным с ее головой и потому потащил ее вниз, голова отчасти упала на ее плечо, отчего кожа на ее шее раздулась, как лягушка, язык вывалился наружу, как напуганный слизняк, пытающийся покинуть этот тонущий корабль.
И снова 1968 год, и маленький мальчик убивает мать, а мы только смотрим в удивлении, мистер Ромеро.
Лета вскрикивает, я думаю, что я-то кричу, не переставая, лошадь лежит на боку и кричит, кричат все, а потом взрыв пресекает все крики.
Джо Эллен.
Она снова нажимает на спусковой крючок, но барабан ее револьвера пуст. Из дула револьвера струится дымок, и она, кажется, не может опустить оружие, от которого тянется практически штриховая линия, оставившая новую дыру в затылке головы Йена Йэнссена. Я могу предположить, что Джо Эллен над стволом револьвера может видеть неровный туннель, который она пробила в мозгах маленького мальчика.
Йен покачивается на своих маленьких ногах, раскидывает руки, словно для того, чтобы не потерять равновесия, и тут Навин падает на него лицом вперед, даже в смерти продолжая обнимать его, потому что так уж устроены матери, они никогда не перестают прощать, никогда не перестают верить, надеяться.
