Полночь еще даже не наступила.
Я стою на этом поле смерти, моя грудь вздымается, и я думаю: полночь еще не наступила, верно? А для многих из этих мертвецов, мне кажется, она не наступит никогда. Для них всегда будет Хеллоуин. Документалка Хетти всегда будет мигать на этом светлом бетоне. Лошадь всегда будет кричать.
Но для тех из нас, кто выжил, осталось столько тьмы, что из нее предстоит еще выбираться и выбираться.
– Лит! – зову я.
Она уходит искать Эди.
Когда она не останавливается, я так повышаю свой голос, что мое правое ухо – или то, что от него осталось, – начинает пульсировать. Но каньон, рассекший мои висок и череп и подобравшийся к уху, странным образом нем, даже когда пальцы моей здоровой руки прикасаются к его рваным кромкам, хотя я и не даю им такой команды, они словно прощупывают подарок в поисках шва, чтобы снять обертку.
Но если я все же сниму ее, то изнутри выкатится лишь мой ухмыляющийся череп.
–
Но сначала мне нужно выжить.
Лета каким-то образом все же вернулась ко мне – ее радар последней девушки услышал мой крик, понял, что я в опасности. Она опускается на землю рядом со мной, ее рука ложится на мое плечо, ее прикосновение говорит мне, что она здесь, ее глаза ищут мои.
–
Я знаю причину резкости в ее голосе – я задерживаю ее, тогда как она должна идти на поиски Эди.
– Нам нужно кое-что, да? – говорю я ей. – Чтобы… потому что он, он…
Потому что он Фарма. Я помню, как он четыре года назад кинул Баннера и Лонни в снег, словно тряпичных кукол. Словно для этого полузащитника, убийцы они ничто, пушинки. И это после того, как Лета изрешетила его выстрелом из дробовика. А ведь на улице еще стояла минусовая температура.
Лета, конечно, крута, и ее крепкий золотой материнский инстинкт никогда не позволит ей спасаться бегством, только сражаться, сражаться, сражаться зубами и ногтями, что удваивает ее силу, укрепляет мускулы, а твердость духа и любовь только обостряют все ее инстинкты. И все же. Что, если Фарма одним ударом тыльной стороны ладони уложит ее, как младенца, бросая мне вызов: попробуй-ка теперь ты.
Сомневаюсь, что у меня что-то получится. Да, со Стейси Грейвс мне повезло. И с Мрачным Мельником. Но для Стейси Грейвс у меня было озеро и Иезекииль, а чем больше я думаю о Мельнике, тем сильнее мои сомнения относительно того, что позволило мне убить его: не большой ли черный пиджак Баннера, который висел на мне, как мешок типа Черной Мантии, которую он, вероятно, запомнил с тех времен, когда был беспомощным ребенком, сколько бы лет с тех пор ни прошло. Но есть ли у Фармы какие-то слабые стороны? К тому же он типа сидит в моей голове. Он точно знает, что нужно сказать, чтобы я совершила ошибку. Что-нибудь о том, как он играл в озере со мной, когда я училась в начальной школе и даже не знала, что такое бюстгальтер, и тут я типа спотыкаюсь, а ему для начала только это и надо.
– Если он что-то сделал с ней… – говорит Лета. Я никогда не видела у нее такого жесткого взгляда.
– То получит вдвое больше, – откашливаюсь я. Вероятно, от крови у меня в горле.
Я глотаю этот комок.
Как всегда.
Лета встает, осторожно помогает мне подняться, на мне нет ни одного неокровавленного места. И конечно, то, что я сказала ей о мести Фарме, – ложь, я это знаю: никакая месть не сотрет то зло, что он тебе причинил. Все, что на самом деле дает тебе месть, лишь усложняет твою дальнейшую жизнь, поскольку тебе приходится разбираться с предъявленными тебе обвинениями, которые тебе приходится опровергать, или телом, которое нужно спрятать. И при этом твоя травма остается при тебе. Только теперь ты прибавила к ней несколько других.
Не поэтому ли слэшеры по мере продолжения франшизы становятся все более и более неизбирательными в своих убийствах? Поначалу они ненавидели розыгрыши, а потому убивали пранкеров, но теперь они не могут выкинуть эти убийства из своей головы и пытаются прикрыть насилие новыми и новыми, пока не оказываются в одиночестве на вершине воистину обескураживающей горы тел.
Но тот факт, что они стоят там, вовсе не означает, что они не остаются все теми же испуганными детьми. Теми же самыми детьми, которые хотят – остро в этом нуждаются, – чтобы кто-то снизошел до них, обнял их, сказал им, что все в порядке, что ничего плохого больше никогда не случится, хорошо?
Мне кажется, в этом, вероятно, нуждались и Стейси Грейвс, и Мрачный Мельник. Но нам известен единственный способ обращения с ними – насилие, которое прежде всего их и сформировало.
Но вот Фарма…
