Проклятие Озерной Ведьмы полностью

– Она все еще может потерять его, – говорю я. – Верно, Джо Эллен?

Лета отрицательно качает головой: нет, смотрит в глаза Джо Эллен и говорит:

– Шериф внесет это в дело. Потому что если она не сделает этого… если мы сотрем это, то никто никогда не узнает об этом забытом богом месте. Здесь лежат и другие дети, не только Эд. Другие матери, другие отцы. Им нужно… знать.

Она шмыгает носом, откидывает назад голову.

– Лит, – говорю я ей, положив здоровую руку ей на спину.

– Что у меня осталось в этом мире? – говорит она мне, моргая.

– Я, – отвечаю ей, и мой идиотский подбородок сам выставляется вперед, и… нет уже ни Стейси Грейвс, потерявшей ребенка, ни Мрачного Мельника, только я.

Я теряю лучшего друга, которого, как я думала, у меня никогда не будет.

И я, идиотка, заслужила это, потому что… потому что Эди. Потому что Линни Эдриен Томпкинс-Мондрагон. Потому что не вонзила в ухо Фармы острый конец вешалки для одежды, когда он столько ночей спал на диване в двенадцати футах от меня.

– Тогда я пойду с тобой, – говорю я Лете. – Отсидим вместе. Я… я покажу тебе, как это делается.

– Ты уже отсидела свое, Джейд, – говорит мне Лета. Потом к Джо Эллен: – Так что?

Джо Эллен кивает, бросает телефон в нагрудный карман своего окровавленного комбинезона.

Ее плечо кровоточит, но никто из нас даже не пытается остановить кровь.

– Нам нужно отвести тебя назад, – говорит Лета и подходит к Джо Эллен, чтобы взять на себя часть ее небольшого веса.

– Иди ты в жопу, – говорю я Лете, и в моих глазах появляются наконец слезы.

Лета смотрит на меня – точно так же смотрела она на меня на скамье Мелани восемь лет назад: хочет защитить меня, переживает за меня, понимает меня.

– Иди ты в жопу! – повторяю я, подхожу к ней и толкаю ее в плечо.

Лета хватает мое запястье, не отпуская при этом Джо Эллен, подтягивает меня к своей груди, кладет подбородок на мою голову.

– Ты такая красивая, – говорит она, проводя пальцами по моим крашенным кровью волосам, и… у меня нет какого-нибудь дурацкого уха, чтобы задержать ее слова, а потому, думаю я, они проходят в самую мою сердцевину.

– Я буду навещать тебя каждые выходные, Лит, – говорю я ей. – Обещаю. Каждые выходные. Так просто ты от меня не отделаешься.

– Джейд, – говорит Лета, еще крепче прижимая меня к себе.

Я говорю ей в грудь:

– Мне так их будет не хватать. Бана. Эди. Я должна была… должна была…

– Выбрать другой жанр? – говорит она.

Я смеюсь, все мое тело сотрясается от смеха.

Я качаю головой: нет, никогда.

– И я тоже, – говорит Лета. – И я тоже, Сид. Лорри. Джесс.

– Нэнси, Рипли, Салли, – говорю я ей про нее, кивая, отталкивая ее наконец, чтобы взглянуть на ее великолепно мрачное, истерзанное горем лицо.

Мы могли бы делать это всю ночь. Мы можем делать это до конца наших дней.

Или хотя бы в течение нескольких лет по выходным.

– М-м, – говорит Джо Эллен, и когда мы переводим глаза на нее, она показывает нам на другую сторону кладбища зверей.

Там стоит пегая лошадь.

Лета, несмотря ни на что, издает смешок, сжимает мои плечи, затем поворачивается, берет Джо Эллен – ту самую Джо Эллен, которая арестует ее, – под руку, чтобы помочь ей дойти до лошади, чтобы они могли спуститься по склону горы и отправиться не на словах в «тюрьму», как, вероятно, назовет это заведение Лета.

Подсадив Джо Эллен на лошадь, она замирает, смотрит на меня.

– Принесешь ее домой? – говорит она, имея в виду маленькую могилку.

– В Терра-Нову? – спрашиваю я.

– В Пруфрок, – говорит Лета, потом поворачивается и ведет под уздцы лошадь с сидящей на ней помощницей шерифа.

Я киваю, киваю быстрее и быстрее, и когда набираюсь сил, чтобы дойти до маленькой могилки Эди, до полуночи остается минуты две.

Вся блевотина, моча и выделения похуже, что я выносила в те времена, когда была уборщицей, ничто в сравнении с этим.

Но я обещаю быть осторожной, Эди. И какая ты молодец, что сражалась с Фармой так, что он стрелял в тебя, когда ты уже лежала в земле.

Я становлюсь на колени, обеими руками держу лом, стирая все обличительные отпечатки пальцев. Я вынимаю землю из могилки понемногу за раз, пока не докапываюсь до маленькой девочки.

Которая почти превратилась в… скелет?

– Что? – говорю я и оглядываюсь, чтобы кто-нибудь подтвердил мои предположения.

Но здесь никого нет. Только я и Фарма, мертвый и по большей части уже и сам похороненный.

– Кто? – говорю я об этом скелете размером с Энди.

Я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к выцветшей ткани, опутавшей кости, и…

Рука скелета двигается!

Меня отбрасывает назад, и я приземляюсь на задницу, качаю головой: нет, нет, не может этого быть.

Досчитав без спешки до ста – эта цифра гарантирует мне, что этот скелет не выберется из могилы по своему собственному харрихаузенскому разумению, и означает, что мне это только почудилось; я встаю, чтобы быть подальше от него, если не по горизонтали, то хотя бы по вертикали, и заглядываю в могилу.

Скелет с трудом приподнял голову, может быть, на дюйм.

Мне хочется броситься наутек.