Мои указательный и большой пальцы правой руки дрожат, когда я пытаюсь извлечь отчаянную сигарету с лесной подстилки. Да, мне следовало бы искать пистолет, вот только… пистолет против слэшера? Единственное, что делают пистолеты, – это доказывают всем, что пули бессильны, что это дело воистину безнадежно.
Будто я это и так не знаю.
Никаких сигарет моя дрожащая рука, конечно, не находит. Это не имеет значения. Я закурю свои легкие до черноты, когда переберусь назад – на другой берег озера.
«Когда», а не «если».
Я отрицательно качаю головой для Салли Чаламберт: нет, не сегодня, и делаю шаг вперед, потому что хочу встретить смерть лицом, а не спиной, я предпочитаю быть Билли Солом из «Хищника», а не одной из других жертв, которым вырвали позвоночник, что случается, когда…
Земля дрожит под моими ногами, и я удивленно опускаю на нее взгляд.
Какого черта?
Неужели высокая температура пожара как-то воздействует на пещеры и карстовые пустоты, соединенные под землей в одну сеть по эту сторону долины? Неужели лава готова фонтаном вырваться на поверхность? Мы, в конечном счете, не так уж далеко от термического парка Йеллоустона.
Я опускаюсь на кончики пальцев и носки моих не по размеру больших ковбойских сапог, надвигаю шляпу на лоб, чтобы скрыть белки глаз.
Я была еще совсем маленькой, когда мой отец пичкал меня, пятилетнюю, историями великих охотничьих подвигов, он так увлекался этим, что начинал изображать эти события в нашей гостиной, после чего принимался за свой жидкий обед. Основная часть его представления состояла в его падении на пол и принятию той позы, в которой нахожусь сейчас я. Мне всегда казалось, что он знает всякие древности, которые вызывали у меня только удивление и улыбку. Я хочу сказать, что его пальцы слышали сквозь слои земли.
Мои тоже. И сейчас они чувствуют… гром?
От этого я непроизвольно втягиваю в себя воздух и встаю на ноги. И очень вовремя, потому что от происходящего в недрах земли сосновые иголки начинают падать на землю.
И, невзирая на дождь иголок, она все еще идет за мной.
Сегодня плохой день для ухода в мир иной. Просто отвратительный. Позвольте я начну его заново, проживу по-другому – посмотрю «Психо», «Хеллоуин», «Крик», один за другим, как трилогию, какой они хотят быть, спаянные воедино Лумисом, и тогда, и только тогда я спущусь в погреб, чтобы разобраться, что это за звук такой.
Нет, я пойду разделить с вами, мистер Холмс, последнюю сигарету. А потом закурю на скамье Мелани. Я припомню воспоминания Леты о смерти, в особенности то, о котором она говорила, когда собиралась умереть ярдах в семидесяти пяти от того места, где сейчас могу умереть я.
Бензопилы продолжают завывать, хотя мне они и не видны, какой-то топор методически врезается в ствол дерева, сосновые иголки продолжают падать, весь мир сотрясается и теряет резкость. И…
Что?
Нет, дым действует не так, верно я говорю?
Это стена тьмы, наступающая в замедленной съемке по лесной подложке.
Нет, не тьмы и не дыма. Это стена пыли.
Прежде чем я успеваю удостовериться, симметричная ветка пробивает фронтальную мембрану этой надвигающейся тучи и разрывает ее, двигаясь вверх и вверх, рожая на ходу…
Но пожар больше лося, пожар гонит его самого и его племя из их древних мест обитания, их шкуры обуглены и опалены, в глазах бешенство, ноздри широко раскрываются, чтобы вдохнуть больше, еще больше свежего воздуха.
Он не умилителен и не вызывает никаких ассоциаций с Бэмби – он не отец, уводящий ребенка от опасности, потому что мы знаем, что отцы не ведут себя таким образом. Он отец всех этих лосей, спасающихся бегством, и остальные спешат за ним не потому, что доверяют ему, а потому, что его себялюбие всегда его выручало, верно? Такие рога, как у него, невозможно отрастить год за годом, если ты будешь убегать от опасностей, таким великолепным головным убором невозможно обзавестись, если ты озабочен только
Они с адским грохотом несутся за этим Ангелом озера Индиан и ждут подходящего мгновения, как ее прислуга, как дикая свита, но тут земля, дым, парящие в воздухе листья и падающее дерево скрывают ее из вида на долю секунды, и мое сердце увеличивается в размерах в три раза, как та книга, которую читала мне мать, и все остается в таком виде, потому что, может быть, громадный лось вот-вот вырвется из тьмы с какой-нибудь опасной женщиной, нанизанной на его рога.
Не так.
Громадный лось вырывается вперед со скоростью автомобиля, его похожие на сучья рога пусты, откинуты назад, как у всех лосей, когда они бегут среди деревьев.
Я сглатываю, времени у меня хватает только на то, чтобы частично окинуть взглядом…
Остальное стадо.
