– Нет, – взяв себя в руки, хрипло ответил водитель и, смело глядя Бонку в глаза договорил: – Насколько мне известно, госпожа Бонк давно проживает в столице. Как и её брат.
– Да, проживаю, – потер виски Ральф. – Но я спрашиваю вас о старших Бонках. Где сейчас мои родители, офицер?
– Ваши родители? – опешил мужчина. – Вам не сообщили?
В горле встал ком. Ральф закаменел, и, уже понимая, что именно ему не сообщили, всё же спросил:
– Не сообщили что?
– Госпожа Арианна умерла после продолжительной болезни еще осенью. Всего через несколько дней из жизни ушел и её супруг. Мне жаль, господин Бонк.
Ему бы вспыхнуть, разозлиться. Выйти из автомобиля, хлопнув дверью. Пнуть ногой колесо, запустить электрический шар в белый снег. Да только не было у Ральфа злости, ничего не было. Догорающий в паре миль дом – всё, что осталось от него самого.
– Благодарю, – кивнул он военному.
– Разворачивайтесь, лейтенант, – приказал Ник. – Мы едем в крепость. Сейчас.
– Слушаюсь, – водитель завел мотор, машина дернулась с места.
Ральф взглянул на Фостера, тот болезненно поморщился, но не отвел глаза. В памяти всплыло его извечное «если сочту необходимым» в ответ на просьбу поделиться информацией.
Не счел…
Бонк прикрыл веки. Холод сковал эмоции, и разрасталась внутри пустота. Снова он в темноте, сбылся детский кошмар. Но теперь страха нет. Одиночество – это не страшно. Бездна внутри забирает боль, она тает, словно лед у огня. Вместе с ней уходит ненужное: человеческие чувства.
Темнота гладит волосы, и Рэндольф смеется.
Полыхает алым луч пентаграммы. Еще немного, и разрушена будет тюрьма. Несколько месяцев, а может, мгновение. Время не имеет значения, боли не существует, одиночества нет. Все мы и есть – пустота.
– Не смей, Бонк, – зашипел Фостер. – Не смей уходить от меня!
Ральф распахнул глаза и сощурился, пытаясь собрать из расплывчатого пятна напротив человеческое лицо. Болело всё. Ноги, руки, черт возьми, даже зубы!
– Ты избил меня что ли, я не понял? Нормальное сочувствие, Фостер, как раз в твоём духе, – хмыкнул Бонк и потер скулу.
Николас опустил плечи и, медленно выдохнув, откинулся на сидении. Ральф посмотрел на дорогу и почувствовал аккуратное внимание водителя. Вопросы подождут. Не стоит им ничего обсуждать при посторонних. Ехать всего пару часов. Бонк обернулся на Фостера и нахмурился, разглядев темные круги под его глазами. Напугал он его, да и сам … испугался.
Стать ничем – это действительно страшно.
– Я снова ошибся, Ральф, – поймал его взгляд Ник.
– В чем? – Бонк моргнул.
Николас не ответил, уронил лицо в ладони, но потом дернулся и, подняв на Бонка воспаленные глаза, заявил:
– Ты знал, что мать умирает, но тебе больно, Ральф. Значит, больно и Алиане.
– Ты придурок, Фостер, – едва слышно огласил вердикт Ральф, в очередной раз убеждаясь, насколько друг его был не от мира.
Николас дернул краешком рта.
– Так придурок, или малолетка?
Ральф хохотнул, даже горечь потери чуть отступила. Есть такое дело, в выражениях он, действительно, не стеснялся.
– Хорошо-хорошо, – поднял он руки ладонями вверх. – Не придурок, и не малолетка. Гений ты наш, несовершеннолетний. Только в человеческих отношениях, дружище, не понимаешь ты ни хрена.
Фостер согласно вздохнул, а Ральф вдруг подумал, что, вопреки всякой логике, из всех кровью и жертвами связанных с лесом, как раз в Николасе было меньше всего человеческого.
Ральф предчувствовал скорую смерть матери. Знал он и то, что отец долго без неё не протянет. Тоска? Печаль? Ерунда! Лес с радостью утешит любого из Бонков…
От злой беспомощности заныли зубы. Если у него самого в груди сейчас зияет дыра, то что говорить об Алиане? Ральф видел родителей всего год назад, а сестра много лет ждала новой встречи. Она обожала мать и отца и очень по ним тосковала.
Ральф покосился на Фостера. Ну как? Как это возможно? С такой головой так напортачить! И не потому ли Ани сказала им убираться? С другой стороны одно то, что она ответила уже неплохо. Она жива! Но надолго ли… Темнота манит, она нежна, она слаще малинового вина. Если бы не Фостер сейчас, она бы и Ральфа забрала. А Ани совсем одна…
– Факт смерти – не подлежащий изменению факт, но факт, который с вероятностью сто процентов причинит вам боль, – вдруг выдал Фостер.
– Логично, – согласился Ральф. – Вероятность негативной реакции от сокрытия этого факта ты тоже высчитал?
– Восемь с половиной процентов, – убито выдал Николас.
Да-а-а… Ральф покачал головой. Непостижимо. И смешно и грустно. Просчитать чувства, не умея чувствовать – непосильная задача даже для гения. Ничего, научится. Уже учится. Все волосы белые.
– В принципе почти так, – вздохнул Ральф. – Сто процентов и по восемь с половиной процента за каждый день молчания. Твой счет огромен.
– Пусть, – прикрыл веки младший Холд. – Я рад, что эти дни были. Каждый из них был украден нами у Эдинбургского леса.
