— Я не могу противиться вашему желанию, — сказал профессор, протягивая ей руку и тем давая понять, что разговор окончен. — Ваша дочь по доброй воле стала пациенткой моей клиники и, разумеется, может в любое время ее покинуть.
Он проводил Анну до дверей.
Покуда Анна шла коридором нижнего этажа клиники, у нее закружилась голова: в последнее время на нее часто находила такая внезапная слабость. Тогда она вся обливалась потом, и ее охватывал страх, неуловимый, беспредметный страх.
Она прислонилась к стене, чтобы не упасть. Какая-то женщина (голос доносился издалека, из дальней дали, сквозь гудение в ушах) подхватила ее, усадила на скамью, расстегнула жесткий воротник блузки.
«Боже мой, как неловко. В коридоре, на людях».
— Не двигайтесь. Откиньтесь на спинку.
Анна ощутила приятное покалывание в кончиках пальцев — это возвращалась жизнь. Подняв веки, она увидела склоненное над собой девичье лицо, маленький сестринский чепец где-то на макушке, ультрамодную стрижку и гладкий лоб и красивый овал лица.
Тогда она снова опустила веки и увидела другое лицо — мертвенно-бледное, с шелушащейся кожей, мертвое вплоть до глаз, и даже в них ни движения, ни мысли, ни чувства, нет ненависти, нет любви, одно пугающее безразличие. Они долго глядели друг на друга, бог весть сколько глядели, не отводя взгляда.
«Что тебе известно? Умоляю, прости мне. Прости своей матери. Клянусь, с этим покончено».
— Вам лучше? — спросила сестра.
— Да, да, спасибо.
— Вызвать такси?
— Нет, нет, я чувствую себя хороши.
И в подтверждение своих слов Анна встала, не совсем, правда, уверенно, но встала и застегнула воротничок блузки.
— У вас часто бывают такие приступы?
— Нет, нет, я сама удивляюсь. Должно быть, от переутомления, но чувствую я себя вполне прилично.
Она кивнула сестре, еще раз обведя взглядом ее лицо, губы, пухлые, чуть тронутые помадой. Ганс любит такие губы.
— Спасибо, — повторила она, улыбнулась сестре и вышла из клиники.
Она прошла мимо ряда такси, стоявших перед клиникой, помешкала возле одной машины, шофер решил, что она хочет сесть, и поспешно сложил газету.
— Нет, нет, — сказала Анна, когда он открыл перед ней дверцу, и торопливо пошла дальше мелкими, семенящими шажками. Ноги болели в узких туфлях на шпильке. Но она решила идти пешком — чем больней, тем лучше. Это входило в ее программу обращения — отказаться от мелких удобств, и пусть Ганс смеется над ней, обзывает ее нелепой карикатурой на скорбящую богоматерь. Она должна пострадать ради своих детей.
Как хмельной чад, ее охватило желание обвинять себя, открыто покаяться в своем грехе, заявить каждому, кто пожелает выслушать: «Я, Анна Гошель, убила свою дочь и выгнала из дому своего сына, выгнала туда, в зону». Одному человеку она решила сказать об этом немедленно, немедленно исповедаться перед ним — перед Людвигом Гошелем.
И снова Анна лгала самой себе, недаром же она подыскала для исповеди такого человека, о котором знала заранее, что он возьмет на себя большую часть вины и страдать будет больше, чем она.
Людвиг знал эту походку: женские шажки с дробным и звучным перестуком металлических каблуков. Так ходит только она. Ее шаги он различил бы среди тысячи других. Руки у него задрожали, и он перевел глаза на дверь, которая вот-вот отворится.
— Анна?
Он встал, смахнул рукой туфли и сандалии с табуретки, вытер передником сиденье — и все это впопыхах, взволнованный, благодарный.
— Садись, Анна.
Она стояла в дверях, потом закрыла их. В этой каморке, набитой старыми башмаками, отвратительно пахнет заношенным бельем, пропотевшими носками.
— Бог в помощь, Людвиг.
Он приблизился к ней, счастливый и робкий, брюки на коленях отвисли пузырями, да и вообще были слишком широки. Она с первого взгляда это заметила. Он никогда не следил за своим туалетом. Небрежность в одежде и полное отсутствие вкуса делали его нелепую фигуру еще нелепее. А сейчас — она знала заранее, ибо каждый раз повторялось одно и то же, — сейчас он подойдет к ней, шаркая стоптанными шлепанцами, возьмет ее руку и начнет поглаживать.
— Ты не мог бы открыть окно?
Он делал все, о чем она ни попросит. Пожелай она — и он вернулся бы домой, оставив монастырское уединение. Может, он только и ждал, чтобы она сказала: «Вернись домой, Людвиг!» Но этого она никогда не скажет. Нечего и ждать.
«Вот дурочка, да лучшего мужа, чем Людвиг Гошель, тебе в жизни не сыскать».
«Мама, он мне совсем не нравится».
«Зато отец Зигисберт тебе больно нравится».
Может, она затем и согласилась стать женой Людвига, чтобы избавиться от вечных упреков матери. А может, чтобы успокоить совесть, ведь отец Зигисберт из-за нее оставил монастырь, отрекся от сана, засыпа́л ее письмами, написанными измененным девичьим почерком.
«…Почему ты мне не пишешь? Я очень хочу тебя видеть… Твоя Хельга».
— Сварить кофе? У меня и печенье есть.
— Нет, спасибо.
