Почему этот человек пришел к нему, к Максу, со своей нечистой совестью? Макс так и не сумел ответить на этот вопрос, впрочем, теперь это и не казалось важным. Куда важней было другое, пусть всего лишь предположение, гипотеза, еще требующая доказательства. Вот если Франц в один прекрасный день спросит у него: «Ты, Макс Марула, глашатай терпимости и христианской любви к ближнему, ты апостол гуманизма, что бы ты сделал, если бы Вестфаль пришел к тебе в дом? И кто дал тебе право презирать фон Халлера, бросать ему в лицо такие слова?»
«Разрешите, господин фон Халлер, полюбопытствовать: та чисто человеческая связь с Вестфалем, по мне, называйте ее дружбой или как вам будет угодно, не была-ли она для вас своего рода пикантной приправой, заигрыванием с нелегальностью, которое тщится не преступить границ легальности?»
«А вы, господин профессор, что сделали бы вы на моем месте?»
«Это недостойный вопрос».
«Вы уклоняетесь».
«Никоим образом. Просто подобные умозаключения не имеют связи с действительностью. Изъявительное наклонение данного момента, как правило, выглядит иначе, нежели сослагательное вероятного допущения».
Он не постеснялся изображать одержимого и мудрого человека науки, то есть, другими словами, не побоялся выглядеть фарисеем. Ибо, прежде чем фон Халлер успел предать Вестфаля, он сам, Макс Марула, показал себя личностью жалкой и недостойной. И стало быть, вся разница между ним и Халлером заключалась лишь в том, что Халлер не переставал оправдываться, искать человека, который снял бы с него часть вины, в то время как он, Макс, все затаил в душе. Одно зло всегда отыщет другое — вот как он это толковал.
Он снова жил в загородном доме у Халлера, хотя и подозревал, что последний пустил его в свой дом лишь потому, что не пустил туда Вестфаля. Бывали минуты, когда Максу казалось вопиющей несправедливостью занимать эти комнаты, которые могли бы на два дня приютить другого человека и тем самым, быть может, спасти его. Под наплывом таких мыслей он видел себя сообщником, который связан круговой порукой и получает условленную мзду.
Может ли он дать Францу то, чего Франц требует? Дать неопровержимую ясность, дать решимость, которая есть у Вестфаля и которой нет у него, Макса? Вестфаль взял на себя крест, и тут уж неважно, считает ли Макс этот крест истинным. Ибо крест, под тяжестью которого сформировался такой человек, как Вестфаль, не может быть ни дурным, ни ложным. А Франц, пожалуй, раньше пришел к этому выводу, чем он, многомудрый теолог.
Макс повернулся лицом к озеру. Знойное марево висело над водой, заслоняя Сентис. Макс не хотел заходить в церковь, пока не выйдут туристы. Хотелось побыть одному. В тот раз, во время двухнедельного пребывания вместе с Францем в доме у Халлера, он приводил сюда Франца и радовался радости мальчика, его наивному восхищению при виде готической резной богоматери в средней части алтаря. Франц непременно должен был вырваться из той жизни, которую в своей ограниченности, глупости, испорченности уготовила ему мать. Не вырвись он из той жизни, он разбил бы свою.
Позади Макс услышал приближающиеся голоса. Экскурсовод повел группу к озеру. Макс вошел в церковь. И церковь в своем гнетущем великолепии, со своими фресками, статуями, колоннами, резьбой алтаря приняла его под свои своды.
«Понимаешь, дядя Макс, как ни потрясает меня красота этой церкви, молиться в ней я бы не смог».
Максу невольно вспомнились эти слова Франца, когда, отворив дубовую дверь, он растерянно замер, не в силах отыскать успокоительную для глаз точку. Разум и мироощущение мальчика, взращенного веком науки, должны были восстать против здравицы из камня и красок во славу потустороннего. Подобное убранство требовало от человека готовности опьяняться блеском и великолепием божественного, требовало безусловной покорности, требовало отречения от разума. В этом противоречии эпохи, противоречии между верой и знанием, Макс был готов всегда, при любых обстоятельствах предпочесть веру, ибо лишь в ней он еще мог обрести опору для своей жизни, омраченной горестным сознанием непостижимости ее. Чем больше он пытался узнать о мире, тем дальше уходил от него мир, и за каждыми распахнутыми вратами вставало десять закрытых.
Сам он обретал здесь молитвенное смирение, отдавался целиком и безраздельно чему-то непостижимому, тому, что он мог предугадать не благодаря могуществу своего разума, а именно благодаря ограниченности его. Он веровал не из силы, а из слабости. И тяжко мучился, признавая, что настало время, когда вера торжествующая должна уступить место вере смирившейся. А вот Франц, так казалось Максу, предпочел бы отбросить мешающую ему веру, лишь бы не смиряться.
