Храбрость это храбрость, а смерть это смерть! И в том, как не суди, было, превеликое расстояние. Выстрелы в полковника русской армии Павла Розанова были не слышны за стенами тюрьмы, но смертник Александр услышал те выстрелы. Услышал, ─ как выстрелы в собственное сердце. И теперь, в раздумье, оказалось, ─ смерть не страшна, страшнее ждать и ждать казни, ждать, когда выведут на расстрел, ждать своего убиения! В чем страшность? Начинают иуды-мысли обманчиво и коварно тревожить сердце о спасении, о надежде! Вдруг и отступит гибель? И он не исчезнет из бытия! Останется жить! Останется видеть солнце, мать Человеческую, ласковые глаза Капиталины, еще девочки, но уже солнышко в темнице. Будет слышать песенный шелест колосьев на поле, самозабвенные песни иволг, раздольную, с колокольчиками, гармонь у реки Мордвес, как горделиво и величественно скачут вороные кони в ночное.
Наконец мысли утомили воина. Тюремщик сказал, что его расстреляют во вторую святую неделю. Что ж, время есть! И надо выспаться по-человечески! Именно так он подумал в последние мгновения жизни, подумал не о смерти, а о том, дабы выспаться! И так было! Это святая правда, правда от совести, от Бога! Он беззаботно пристроился в углу, где лежал обреченный солдат, и где еще хранилось его благодатное тепло. Да, да, выспаться! И только бы не тревожили!
Но выспаться воину-смертнику не дали! Едва явилось в небо солнце, золотистые лучи стали пробиваться в камеру смертника сквозь зарешеченное окно, вошел тюремщик в чине капитана, строго спросил:
─ Александр Башкин?
─ Так точно!
─ Приговорены к расстрелу по статье 58 «а» судом Военного трибунала?
─ Так точно, ─ эхом отзывался смертник.
Тюремщик повелел:
─ На выход с вещами!
─ Совсем? ─ просто, без интереса спросил он.
─ Совсем, совсем! ─ строго отозвался тюремщик, без намека на милосердие.
О чем подумалось воину? Ни о чем. Вышел из камеры без страха и ужаса, без ощущения того, что в светлицу постучалась горевестница вечности! Словно вышел из дома с другом Леонидом Ульяновым на вечерку, приодевшись в костюм отца, услышав веселую, зазывную гармонь, раздольное, заливистое веселье девушек. Но ощущение, что повели на расстрел, возникло! И в мгновение во всю землю ударили скорбно-могильные перезвоны церквей Руси. И он услышал вдали, вдали хор плакальщиц и горевестниц, увидел толпу женщин, увидел свою матерь Человеческую Марию Михайловну, она шла впереди и несла на груди его портрет, как носят на груди икону Христа.
Он тихо вымолвил, отмучился, мама, отмучился! Прости, родная! И ты, Россия, прости! И прощайте!
Он свободно, по покою шел по коридору тюрьмы на расстрел, следом шли расстрельщики, но странно, но странно, никто даже в удовольствие, в усладу не кольнул штыком в израненное тело. И не с того ли в душе появилась песня. Кажется, о Стеньке Разине, но о том, как по Волге плыли струги расписные, пелось недолго. Совсем неожиданно в сердце вошла такая страшная тоска, такая печаль и скорбь, что он растерялся, приостановился. И заплакал. Ноги перестали слушаться, не шли. Все сущее в нем закричало: жить! Хочу жить! Зачем? Зачем умирать? Кто придумал убивать человека? Кто? Он услышал в себе стон и скорбь любви к жизни, какую еще не слышал! Как же можно просто так покидать мир красоты и целомудрия? Уходить без вины в холодную вечность?
В пустоту?
В бессмысленность?
За что, люди? Скажите!
Страшно умирать. Предельно страшно! Страх переполняет сердце воина, переливается в безумие, в беспамятство, в слезы. Мучительно жалко и себя, и солнце, и всю землю с журавлями в небе, с хороводами берез.
Жалко! Жалко!
Напрасно загублена жизнь!
Странно, но тюремные стрелки не торопили смертника, не стала силою выталкивать его острыми штыками к эшафоту, к расстрелу, дали возможность мгновение постоять, побыть наедине с собою, со слезами, с печалью.
Сколько мог, он приостановил в себе боль, страшную тоску расставания со всем земным и вечным. Его без гнева толкнули. Он послушно пошел дальше. Долго, долог путь на эшафот! Когда же он кончится? И завершится ли? Возможно, все снится? Все не в жизни? В сказе дедушки Михаила Захаровича о Великом князе Руси Боже-Белояре, кого тоже вели на распятье. Он слушает сказание о Бусе-Белояре, а думает за себя! Нет, все по правде, зримо слышен кованый топот сапог стрелков, нечаянные стуки ружья о каменный пол . Вновь подступившая тоска и боль вывернули сердце, захотелось во всю тюрьму, на всю землю крикнуть: «Товарищи, меня ведут палачи на расстрел! Ведут без вины! Отомстите! Слава великому Сталину!» И он, наверное, крикнул. Но ничего не услышал. Крик оборвался у горла, где густо стояли слезы.
