Грузовик на заледенелой дороге кидало из стороны в сторону. Тугой встречный ветер с оглушительною силою рвал брезент, проникал в пулевые отверстия, пронизывал до костей. Ежась от холода, Котов дрожащими пальцами свернул цигарку.
─ Подъезжаем к фронту. Как себя чувствуешь?
─ Прекрасно, ─ сжал винтовку Башкин.
─ Странно! ─ удивился друг. ─ Тебя везут на тот же расстрел, только путь длиннее.
─ Я устал бояться смерти. В застенке я изведал все: страх гибели и красоту жизни, равнодушие к себе и отчаяние, тоску по каждому живущему, с кем выпало быть на земле в одно время и вымученную печаль к матери. Я услышал в себе колокола любви к девочке-снегурочке, и опять же, страх, успею ли я погулять с россиянкою по лугам, где стога и иволги, или солнце истает ее раньше?
Меня теперь всю жизнь будет мучить одиночество! Ощущение, что я нахожусь в камере смертника! И жду выстрела в свое сердце. Тоска отошла, гибель отошла. Явилась богиня спасения! Но душа остается поруганною, братка! И так будет долго! Желаю, скорее обрести равновесие. Обрести веру в человека, какою жил. Обрести правду, какую слышал в себе! Это будет сложно! Сложно, ибо не исчезнет из памяти тюрьма! Понимаешь? На всю жизнь останусь печальником! Но лучше воевать, чем в могиле быть! Никто не осмыслит, не ты, не Сократ, если только философ Сенека, кто был за бунт приговорен императором Нероном к смерти, ─ как тяжело слышать гибель! Еще бы мгновение, и прозвучал выстрел. В мое сердце. В мое! И я бы исчез! Был бы никем! Только печалью земною. И то для матери! Теперь я воин России! Воин, братка! Пусть гибель, но это будет благородная гибель! Со смыслом! За Россию! За матерь! За девочку Капиталину!
Котов жадно покурил.
─ Какие мы воины. Мы камикадзе, Саша. Прикажут взять напролом высоту, и каждого положат на ее склоне. Мы изгои! Штрафники! Нас везут на убой! Понимаешь?
Башкин отозвался по печали:
─ Все понимаю, Петро. Конечно, страшно умирать, особенно не в радость, не в удовольствие ─ изгоем! Как зверье! И все же, и все же в тюрьме выбора не было. Знал, что с рассветом тебя расстреляют. И никто, ни одна живая душа в мире тебя уже не спасет. О чем скорбеть? Горюй не горюй, излейся тоскою, обратись в птицу-тоску, а выстрел прозвучит! И молния с небес сорвется.
Теперь я свободен, пусть и на пути к обреченности. Не поверишь, несмотря на свою изможденность, я слышу в себе столько силы, энергии, столько любви к жизни, столько во мне растревожилось чувств от красоты и величия, что нисколько не буду чувствовать себя изгоем, если даже уду воевать в штрафном батальоне! Поверь, когда душа проходит через смерть, она достигает звездных высот Вселенной! Человек становится выше! Он равен богу! И как бог ─ любит жизнь! До стона любит, до боли, до мучения, ты радуешься каждое мгновение, ─ ты есть, ты живешь! И сам себя спрашиваешь, неужели правда, ты живешь? Ты есть? Неужели тебе вернули жизнь? Ты остался на земле! Остался человеком. Нет, такое счастье не выразить словами, Петро! Недосказанность останется! Я штрафник, да, но я иду воевать несломленным, непобежденным, еще более непримиримым к врагам Отечества! Что делать, коли так сложилось? Не бежать же в лес от себя! И убежишь ли?
Он не договорил. Раздался оглушительный взрыв, под колесами взорвалась мина, взметнув в небо сильное пламя. Машину легко оторвало от земли. Она перевернулась в воздухе, с лету упала боком на промерзлые камни. Штрафник Башкин с трудом выбрался из логова скрученного железа, осмотрел поле неожиданного побоища. Офицер-чекист выпал из кабины, сидел на взгорке, обхватив живот руками. Между пальцев лилась кровь. Боль испепеляла его. Губы все больше бледнели. Он издал жуткий, звериный стон и откинулся на изморозь осенней травы, устремив в небо стеклянные глаза. У дороги, ближе к опушке, лежали еще раненые люди, кто смиренно лежал на спине, кто силился встать, слышались стоны, мучительные, истеричные всхлипывания. После взрыва тишина казалась особенно странною, безмятежною.
Он подполз к Котову, тронул его:
─ Братка, жив?
Штрафник встряхнул головою, ощупал себя:
─ Похоже, существую.
─ Говоришь, смертники! Еще поживем! ─ не скрыл радости Башкин. И громко крикнул: – Живые есть? Выходи!
Из леса, хромая, вышел хохол-старшина; с лица стекала кровь, потирал ушибленное бедро.
Расправив длинные усы, сверкнув зелеными глазами, он строго осадил Башкина:
─ Чего орешь как оглашенный? Немцы вокруг! Уцелел, так пулю получить хочешь?
И, прихрамывая, обошел каждого убитого, вынимая из кармана гимнастерки документы. Остановился у офицера-чекиста, пощупал пульс, его не было, расстегнул китель, взял документы!
Штрафников с печалями снесли в воронку от мины, в братскую могилу, наспех забросали мерзлою землею, сверху засыпали хворостом. Долго решали, чем увенчать список: звездою или крестом? Решили христианским распятьем. Как святым, безвинным великомученикам. Взяли обугленную доску от борта грузовика, прибили перекрестье, написали имена каждого погибшего.
Старшина произвел из пистолета прощальный салют. Сняв голубую фуражку, тихо вымолвил:
