Как же безвинно, радость моя? Корниловы и Колчаки, гордая русская знать, гибельно и жертвенно бились за Русь святую, желая поднять Дракона-еврея на мечи, а вы скоро, живо. отреклись от Отечества, сели в роскошные кареты и помчались на привольное житие в Берлин и Париж! Вы, дворяне, и есть самые-самые враги народа! Как вас не расстреливать? От имени совести? От имени России? От имени Ее Величества Истории?
И льешь еще тут слезы за штрафника, за врага народа! Еще так расстроишь, пущу пулю в лоб!
─ Если успеешь! ─ зло сверкнула красивыми глазами женщина и крутанула на туалетном столике дамский браунинг.
─ Шучу, моя Клеопатра. Шучу! Ты уж в мятеж, ─ капитан налил коньяк из бутылки с длинным горлом, с немецким гербом и медалями. ─ Все сложно, согласен! Но враг народа есть враг Отечества! Стоит ли говорить о красоте души отступника? Откуда она у русского быдла? Душа его в навозе! Откуда там солнце? Выпьем лучше за Родину! И за Сталина! Выпьем, и снова нальем! Выпей и ты, солдат! За свое воскресение. Я зачисляю тебя в роту.
─ Я не пью, ─ виновато произнес Башкин.
Командир роты взбеленился:
─ Все слышали? Эта политическая шлюха отказывается выпить за великого Сталина! И за командира роты Ивана Молодцова, кто коронует его в знатное воинство и предлагает мировую клятвоотступнику, а он отказывается!
Он повысил голос:
─ И еще глаголет, он не враг народа! Каждый враг Сталину, есть враг народа!
Штрафник Башкин растер на щеке слезу:
─ Я не враг Сталину, я правда не пью. Извините, ─ он виновато подтянулся.
Но командир роты не принял извинения:
─ Пошел вон, свинья!
На выходе его остановила красавица:
─Задержись, солдат! Пригуби! Женщина просит. Докажи, что ты мужчина.
Взяв фужер, Башкин подтянулся.
─ Ваше здоровье, товарищ капитан!
Выпив до последней капли, с разрешения покинул землянку. Едва он ушел, дама обняла капитана:
─ Что случилось, Иван? Почему так себя ведешь? Может, к себе в госпиталь положить?
Командир роты неожиданно обмяк.
─ Не знаю. Не знаю, моя Клеопатра! От штрафника исходят магические круги ненависти. Берут в полон, нервируют, вызывают бунт. Такое ощущение, он пришел меня убить.
─ За что?
─ Не знаю. За свою безвинность. Он же солнышко над Русью, а его скорбно-обреченно направили в штрафное воинство!
─ Почему солнышко над Русью?
─ 18 лет, а уже за Смоленское сражение имеет орден Красного Знамени, по документам! Воин Александра Македонского, от таланта, от Бога, а его, Живую Совесть, Совесть Руси, с петлею на шею, как труса, ведут на расстрел! И теперь скинули, как шлюху, в штрафную роту! И там удар пастушьим кнутом по сердцу, и теперь удар хлыстом по сердцу! Как не услышать свое оскорбление, свое безвинное оскорбление? И как жить во все времена с безвинным унижением и оскорблением? В добром веке, я бы вызвал судью Военного трибунала на дуэль!
Теперь, я бы застрелился! Я бы не мог нести в себе столько Человеческого Зла!
─ Ему тоже надо застрелиться?
─ Ты в исповеди милосердия, изволила заметить,
─ Никак тебе не в осуждение.
─ Ты врач, я не могу пресекать твое солнечное свечение от молитвы! Ты права, он сильнее, раз не застрелился! Но он теперь всем Мститель, за свою безвинность, за свое оскорбление, он есть Стрела Робин Гуда, которая летит в мою сторону! Остается ставить штрафника на самые опасные позиции, пусть Мстительность изольется на врага!
─ Так его скорее убьют?
─ Верно, так его скорее убьют, ─ охотно согласился командир роты.
─ И ты того хочешь?
─ Хочу. Но его не убьют! Он воин, моя Клеопатра! Его спасут боги Руси!
Угадав его настроение, аккордеонист лихо заиграл:
Выйдя из землянки, Александр Башкин еле дошел до сосны, обнял ее, прижался щекою и скорее, скорее пытался насытить себя чистым, свежим воздухом. Еще раз оскорбленная, надруганная душа его плакала. Подошел Котов, спросил, почему такое настроение?
─ С командиром роты знакомился. Сволочь. И на фашиста смахивает, чистое лицо арийца. Убил бы.
─ И убьем! Раз фашист, ─ легко согласился Котов. ─ Как сам по себе, строг, добр? За тобою иду на исповедь.
─ И строг, и добр. И самодур!
Петро Котов перекрестился, и смело стал спускаться в землянку командира роты.
Александр Башкин еще постоял, посмотрел на звезды. И ощутил, как вживую закружились каруселью земля и небо. Он собрал волю, и, пьяно шатаясь, отправился в пристанище, в барак. С житием еще не отладили, и штрафники спали, кто как, кто властелином лег на нары, кто бомжем-изгоем спал на полу. Башкин поставил винтовку в козлы, бросил охапку сена на земляной пол, положил под голову вещевой мешок, укрылся шинелью и ушел в сладкий сон, отринув себя от мерзости земной жизни. Проснулся от страшного крика командира роты, который резко отдавался эхом в лесу:
─ В ружье, волки позорные! Чего попрятались по землянкам? Занять огневой рубеж!
III
