─ Еще не окружили. Но окружат! ─ И в злобе добавил: ─ Идиоты! Безмозглые идиоты! Фронт рухнул! Смерть черным коршуном кружит над русским воинством! Не знаешь, где немецкие танки, где свои! Прострелы звучат, как хор плакальщиц, во всю Русскую землю! Не знаешь, как выжить, добраться к своим, а мне приказывают занять оборону под Медынью, и сутки, сдерживать танки Гудериана на пути к Москве! Армии разбиты, окружены, а мы, горстка штрафников, должны вершить подвиг от бессмыслицы, от обреченности! Не идиотизм?
─ Все рассчитано, Иван, ─с усмешкою отозвался уголовник-аккордеонист. ─ Чудом остались живыми под Юхново, надо добить под Медынью! Смертники, что сделаешь!
Вскоре рота была поднята по тревоге. Выстроена на опушке леса. Не сгибаясь от холодного ветра, командир Молодцов бодро прошелся перед строем, всматриваясь синими, добрыми глазами в напряженные лица, поднялся на возвышение.
─ Господа фраера! ─ громко произнес он. ─ Нам всем уготована смерть необыкновенная! По рации получена радиограмма за подписью генерала армии Константина Рокоссовского, с приказом оставить заслон! Пал Юхнов, путь на Москву фашисту открыт! Генералы срочно выстраивают новую оборону, в связке Волоколамск ─ Можайск ─ Малоярославец ─ Калуга.
Почему и требуется на сутки задержать отборные эсэсовские танки «Великая Германия» под началом генерала Хейнца Гудериана, дабы мало-мало выстроили рубеж у Москвы!
Он строго посмотрел:
─ Гибнет Россия, господа-фраера! Кто желает добровольно пострадать за Отечество?
Башкин смело шагнул вперед, но, увидев, что вся рота даже не шевельнулась, стояла как каменная, вернулся обратно.
─ Не торопись к батьке в пекло, ─ осадил его Котов, придерживая за рукав шинели. ─ Рота должна остаться вся в заслоне. Или никто! Осмыслил настроение братвы? Рвешься, сам не знаешь куда.
Командир роты повысил голос:
─ Что притихли, урки без роду и племени? И воровать вы умеете, и воевать. Героями бились под Юхново! Что же, храбрецов не осталось? Пусть теперь фашист гуляет по Русской земле? ─ Он проницательно посмотрел на солдат; они, усталые, изнуренные, тяжело дышали, спешили отвести взгляд. ─ Я понимаю вас, господа волки позорные! Понимаю. Это приказ идиота! Но если советские генералы есть идиоты, то какие у горе-вояк могут быть еще приказы? Понимаю, мы штрафники, и мы свыклись ─ красиво и мне, и каждому погибнуть за Отечество в честном бою! Нас же выбрасывают на косьбу, на сечу, как дурную траву.
Не страшна смерть!
Страшно презрение к штрафникам!
Как можем мы, сорок окороков, сдержать танки Гудериана? Кто скажет? Нас перемешают с землею и кровью так, что даже имени не останется! Но что делать, господа фраера? Советские генералы, самозванцы безмозглые, довоевались, как видим, до сумы! Но они ─ генералы. И приказ надо выполнять. Еще спрашиваю, есть добровольцы? Шаг вперед!
─ Или все, или никто, командир! подал голос Петр Котов.
─ Разумный глас народа. Это дурни-отцы в 17 пели: «И как один умрем в борьбе за
По строю прокатилось согласие. Башкин опять было попытался сделать шаг вперед, но Котов за рукав шинели остановил его.
─ Подожди. Посмотрим, что будет дальше. Не нравится мне командир роты.
─ Почему? ─ тихо спросил фронтовой друг.
─ Не знаю. Не внушает доверия. Сам офицер, и свою же братию называет прилюдно безмозглыми шавками!
─ Пьян он, ─ по справедливости отозвался Башкин.
─ Кто пьян да умен, два угодья в нем. Он фашист! Сердцем чую. И, похоже, был бы не против, если бы танки Гудериана прошли к Москве!
Услышав перешепот, капитан Молодцов строго потребовал:
─ Прекратить разговоры в строю! В кровавом корыте искупать, как свиней! ─ И мягче продолжил: ─ Но всем выжить, господа фраера, не удастся! Над нашею ротою опустилась ночь без звезд. Война есть война! Она без жертв не бывает. Будем сами искать добровольцев. Под дулом пистолета.
Командир подошел к рослому солдату, он стоял развязно, шинель расстегнута нараспашку.
Строго спросил:
─ Фамилия?
─ Иосиф Пересвист.
─ Профессия?
─ Вор в законе.
Подумав, командир роты подошел к соседу:
─Твоя фамилия?
─ Ньютон! Кличка, начальник. Дальше не помню. Родился в тряпье, от проститутки и вора, на Хитровом рынке в Москве. Как звали отца, не знаю. И у матери я фамилию не спрашивал. Она, небось, и сама не знала. Но звали ее Нюрка. Хорошо с блатными танцевала чарльстон. Так и нарекли по воровским святцам ─Ньютон.
