У края траншеи Башкин залег, оцепенел, притворившись убитым. И стал оттуда с напряжением, очень осторожно наблюдать за движением машин. Они шли прямо на воина, осыпая пулями. Подпустив передний танк к самому рубежу, он глубоко надвинул каску, распрямился и бросил шесть гранат. Танк потонул в рыжем, свирепом огне, из башни повалил черный дым. «Один, да мой, чистый», ─ с удовольствием отметил Александр. На второй танк гранат недостало. Три брошенные разорвались рядом, но машина не вспыхнула в пламени, а с разорванными гусеницами закружилась на месте. Орудие ее и пулеметы гибельным огнем поливали наши окопы. Башкин сгоряча вскочил на ее броню, вежливо постучал по люку. И когда он приоткрылся, бросил в живую, человеческую глубину последнюю гранату. И быстро спрыгнул в траншею, пережидая взрыв.
Только ночь прервала неравный поединок. Штрафные батальоны выиграли его, остановили танки Гудериана, не пустили врага в Юхнов.
Но фашисты не думали сдаваться. Воля фюрера, взять Москву на Седьмое ноября, была непреклонною. Только-только солнце озолотило в несказанной красоте землю, как по позициям Западного фронта ударила вражеская артиллерия. И тут же налетели несметною тучею самолеты-крестоносцы.
Вскоре с неумолимою силою пошли в атаку немецкие танки с пехотою. Натиск был страшен, в битве пали села Слободка, Климов Завод, Беляево. И по мосту через реку Угру танковая армия ворвалась в Юхнов, как не бились героями русские воины.
Возникла угроза окружения!
Дабы сберечь силы, поступил приказ отступить.
Вместе со всеми отступал к Москве и пехотинец-штрафник Александр Башкин. На душе было прескверно. Он знал, что враг не победил. И не победит. Пока он берет превосходством, диким числом. Но было обидно. Обидно! Столько выиграно битв, столько кружила метель-смерть, столько омыта кровью земля Русская, и во всю Русь, во всю Русь страшные братские могилы, братские могилы, как болевые, кровавые раны земли, и что? Все напрасно?
И что? Тоже все напрасно?
Александр Башкин слышит себя, слышит свое сердце! Он воин Руси! Защитник Руси! Он не может не слышать русское сердце, русскую боль, русское горе!
Все Земные Русские Печали не заглушить и в себе!
Он тоже человеческая сущность от матери Человеческой, от сестры, от брата, от каждого человека, что живет на земле!
И человеческая сущность от Руси, какое заполнено-переполнено болью и плачем; в плаче восходит на русской земле солнце, загораются звезды, в плаче цветут яблоневые сады и хлебные колосья, в плаче поет иволга на березе, ромашки и медуница покрываются на заре росою. И снова отступаем, отступаем! Сдали Юхнов! Еще на один город фашистские орды приблизились к столице! Страшно признать, до Москвы 212 километров! Танковая армия Гудериана может проскочить это расстояние за четыре часа, и бей, сколько тебе надо, из пушек по Кремлю!
Чем, чем же укротить мученическую тоску души?
Тяжкое время. Страшное время!
IV
Отступающая рота Ивана Молодцова сделала привал в тихом, сумрачном лесу, как раз перед Медынью. Командир роты поселился в брошенной землянке с накатами вместе с врачом Диною Трубецкою и приближенными уголовниками, рота жила на воле, в лесу, где разожгла костры, грела тушенку, ужинала, курила, балагурила.
В офицерском пьяно-песенном пристанище без устали пили коньяк, аккордеонист Сеня Выходцев с воровскою кличкою Князь, в разгул пел блатные песни. Никто печали не ожидал, но печаль явилась. Радист подал командиру Ивану Молодцову радиограмму из штаба армии Константина Рокоссовского. Прочитав ее, он нервно зажал е в кулаке, во зло произнес:
─ Сволочи, сволочи
Дина Трубецкая обняла его:
─ Что случилось, Иван? Роту окружили танки с черными крестами?
Он налил в стакан коньяк, нервно выпил:
