─ Гениально! Прелестно! ─ сдержанно побил его по щеке капитан. ─ Те урки не были лишены остроумия. Но прежде ты солдат! Сын Отечества! Не хочешь добровольно умереть на поле битвы, дабы вечно жила твоя Россия?
─ Я не шестерка, начальник. Я вор. Зачислен в штрафную роту по принуждению. На хрена мне эти завитушки? Если все, то и я! Всем миром, согласен.
Капитан Молодцов призадумался:
─ Одни воры. Некого в заслоне оставить.
Сеня уголовник, он шел следом, тихо подсказал:
─ Бери за рога врага народа, суку политическую, кто по пятьдесят восьмой. И вся недолга. Им сам товарищ Сталин наказал: умереть в бою с честью. Оставишь воров в заслоне, сбегут. Голову на отсечение. Эти как бы честные. Живут по совести. Куда денутся?
Оказавшись рядом с Башкиным, командир роты в упор, брезгливо спросил:
─ Ты, кажется, политический? Враг народа?
Башкина задело. Он сбросил поводья:
─ Я солдат России, а не враг народа.
Офицер посмеялся.
─ Ты чего на меня злишься, солдат России? Разве я тебя в политические суки списал? Судил по расстрельной пятьдесят восьмой статье? В камере смертника держал? Чуть не расстрелял?
─ Я не сука, а воин России, ─ с отчаянием пошел наперекор Башкин, чувствуя, как от обиды разжигаются черные молнии в сердце, а сам он переполняется гневом и ненавистью. ─ И не тычь мне «политическою сукою». Я с тобою свиней не пас.
Командир роты взбеленился:
─ Что-о? Перечить офицеру? Пристрелю, вражеская сволочь! Армию мне разлагаешь? ─ Он вынул из кобуры пистолет. ─ Шаг вперед! Автомат на землю. К вековому дубу бего-ом марш!
─ Остановись, командир, ─ потребовал Котов. ─ Ужели не за грош жизнь хочешь загубить? Он в бою под Юхново подбил четыре танка, пехоты накосил немыслимо сколько. Пусть опять с танками повоюет. Умрет хоть с честью, героем! Все для себя приятнее.
─ Отставить разговорчики в строю! Тоже хочешь в кровавое корыто? Затолкаю, как недорезанную свинью! Живьем в собственной крови захлебнешься! Смотрите, анархию развели. Вы где, в армии или в воровском притоне?
При виде нацеленного пистолета у Башкина в мгновение вызрело желание в броске, перед смертью, пронзить гадину штыком, так и так погибать, но быстро просчитал: момент упущен и теперь не успеет. Командир роты застрелит. Да и его ординарец-уголовник нацелил автомат, держит палец на курке. Он смиренно положил автомат на мерзлую землю и пошел к дубу, на казнь, на свой эшафот, горестно раздумывая, что опять умереть суждено за упрямство, за недомыслие, за свой сложный характер.
Но пресмыкаться, жить животным он не умел. И не мог мириться, когда унижают, оскорбляют его честь и достоинство. К смерти он уже настолько привык, что не страшился ее. Как говорится, чему быть, того не миновать. В тюрьме не отвели на расстрел, хотя должны бы. Спасся чудом! Но, видимо, жизнь всерьез решила его уничтожить. За какие вот только грехи? За бескорыстное служение России? Сколько раз она спасала в бою. Дарила отвагу. Наполняла сердце гордостью. И богатырской силою. И он сокрушал немца. Был непобедим. Почему же вне ратного поля одни сокрушающие, убивающие превратности судьбы? И опять он подумал о матери: узнает ли она, где будет его могила, и будет ли? Бросят, как падаль, на съедение зверью, а сами сбегут, скроются в лесной чаще! И когда прозвучат победные залпы салюта, начнут втискиваться в благородную память народа. И мы спасали Отечество от черной беды! И как он умрет? Страшно подумать. Умрет трусом, политическою сукою. Внутри все холодело. Кто знал, что так окончится жизнь? Что чувствовали декабристы с Сенатской площади, те, приговоренные к повешенью, когда веревка на эшафоте обрывалась. И они вновь возвращались к жизни. И снова шли на казнь. На смерть. О, как дико и страшно там умирать! Он тоже идет на казнь, на эшафот, с оборванною петлею. И опять не знает, умрет или выживет? Оборвется еще раз веревка или не оборвется? Разве за тем он пошел добровольцем на фронт? Он пошел защищать Отечество. И принять смерть за его величие. А как принимает ее? Как умирает? Господи! Прозри мою маму, измученную предчувствием и гибельною тоскою о сыне. Помоги ей. Куда я попал? Куда? В штрафбат. К ворам и убийцам. К командиру-самодуру.
Башкин остановился у камня. Посмотрел на небо. Оно было голубым. Тихо и мирно плыли белые облака, словно не было войны, горя людского. Вдали кружились смолисто-черные вороны, зловеще каркали. Ясно о чем. О его гибели. Обсуждали человеческую смерть на своем языке. Интересно, по злобе? Или сострадали?
─ Встань спиною, ─ услышал он, как свистящие пули, выкрик командира роты.
─Так стреляй, сатана!
─ Повернись спиною, ─ взревел командир роты.
─ Так стреляй! В сердце. Я хочу видеть свою смерть. И палача Пилата, ─ в страшном гневе прокричал воин.
─ Встань на колени. И проси прощения.
