─ Услышишь, сука, от меня прощение! Петро, матери отпиши. Погиб как надо! Как человек! По чести и совести! Тула, Мордвес, Мария Башкина, ─ только и успел крикнуть юноша от обреченности. И уловил над головою до боли и слез знакомые пересвисты пуль. Все, что он подумал в прощальное мгновение, было, ─
Эти горестные, простые слова разорвались в сердце. Вместе с сердцем. И в одну секунду, в одно мгновение прокрутилось все его земное житие. Первою он увидел матерь Человеческую, она стояла на крыльце, в тоске тянула руки. Во всю Русь. Как Ярославна к мужу Игорю, попавшему в полон к половецкому хану. И упала, закружилась в черном вихре.
Потом всплыла его деревня, его маленькая родина, его крестьянское отечество. И тоже все быстро закружилось в пляске, в хороводе: березы с иволгами, речка с карасями, табун лошадей в ночном, звездное небо, облака, могила отца на кладбище в Стомне, его могила рядом. Без креста и звезды. И все стремительно исчезло. Ушло в снег. Под саван. Но жизнь еще не кончилась. Воочию, близко-близко встали сестры Нина и Аннушка, белокурые малолеточки. Они плакали, тянули тонкие ладони, с болью спрашивали: «Сашенька, братик, родненький, ты опять уходишь? Как в тюрьме, в камере смертников? Зачем? За что тебя убивают? К нам все чаще приходит домой твоя любимая Капитолина. Хитро, бесстрастно, но спрашивает о тебе. Зачем ты хочешь оставить ее сиротою? Вас небесные боги отдарили любовью на всю жизнь, на всю вечность! Как же любовь будет жить без тебя? Не уходи, родненький, не исчезай, братка!» Затем он увидел братьев Ивана и Алексея. Иван воевал и бежал по полю сражения в атаку. Алексей степенно вел под уздцы его любимого Левитана по пыльной проселочной дороге. Скорее всего, в ночное, в луговые дали с кострами, с премилым течением реки, сиянием звезд и месяца, в его пленительное и таинственное детство.
И все. Течение жизни остановилось. Но, странное дело, воин-штрафник Александр Башкин все слышал и слышал, как мимо проносились пули. Еще, затем еще. Пули летели, как пчелы, с тонким, но грозным свистом. А он все стоял и стоял, не падал в свое вечное святилище. Словно был сделан из камня, из вечности. И даже не был ранен. Ибо не было ни боли, ни крови, ни испуга, ничего.
Было только одно удивление, которое все больше возрастало, мучило. Убит или не убит? В чем дело? Если слышит жизнь, значит, не убит. Почему? Разве и так бывает? Столько пуль пронеслось мимо, все летели в его сердце, в его сердце, и пистолет командира роты черным дулом смотрит на обреченного, озаряясь при выстреле пламенем, а он все не убит. Почему? Или уже убит? Только не слышит себя. Свою смерть. Странно все. Странно!
Понятно, он исчез. Его давно уже нет. Откуда он может жить, если его расстреляли? Он сошел с земли, ушел в вечность. Конечно, ушел. Давно-давно! Но должна быть тьма! Там, в могиле, в вечности ─ тьма!
Наконец он понимает, все ─ посмертная агония? Но откуда доносится смех? Смех командира роты! Тоже с того света? Не сошел ли он с ума? Или сходит!? От страха смерти? От страха расстрела? Но если он еще не убит, значит, остались силы открыть глаза и увидеть развеселого самодура? Он рукою протер глаза и в радужном свете увидел, как разудало, переламываясь, смеется командир роты, как с веселою бесшабашностью смеются все штрафники.
Теперь он нервно ощутил, как на плечо легла тяжелая ладонь капитана Ивана Молодцова, услышал его неожиданно добрые слова:
─ Все видели, какого отважного сына воскресила советская Россия? Я его, бунтовщика, именем России, за пререкание с командиром, приговорил к высшей мере социальной защиты ─ расстрелу. Но воин, ни одной пуле не поклонился, не встал на колени, не попросил пощады! Пошел на смерть, честно и жертвенно! Так и надо жить! По чести, по справедливости! Провинился, погибни! Проиграл себя в карты, убей себя! Проиграл в карты начальника лагеря, убей начальника! Ценю! Это и есть солдат России! Ее гордость, ее слава, ее бессмертие.
Только теперь воин Башкин понял, что к чему. Он жив, командир роты просто решил поглумиться; они испытывали друг к другу затаенную ненависть.
Офицер обнял воина:
