Сам он в первые дни войны хотел спать до потери сознания и спал, где придется, между боями. Спал на траве в холодном лесу, уткнувшись лицом в шинельную скатку; спал, прислонившись спиною к стене разрушенного горящего дома. Ничто не могло поколебать его благословенного сна ни рев немецкого бомбардировщика в небе, ни волчьи завывания бомб, ни страшные, свирепые раскаты орудия.
Но после безжалостного избивания контрразведчиками СМЕРШа, после Вяземской тюрьмы с могильною камерою смертника, вынесения приговора о расстреле, до слез и боли несправедливого, сон исчез. Оставил его. Он мог не спать бесконечно и оставаться живым, думающим. Но, естественно, нервы это подтачивало, чего в юности еще не ощущалось. В душе сохранялся покой, думы были чисты.
Он у крепости остался часовым! Побыть наедине с ночью, с живым существом, было тоже чарующим явлением. Он слышал, как синие звезды ласкали его, то ли звали ввысь, к богам Руси, то ли вливали силу и энергию в его сердце для битвы.
Временами звезды звенели, как бубенцы под дугою свадебной тройки.
И тогда сладко думалось о Капитолине!
О девочке-россиянке в родном Пряхине.
О любви думалось, о жизни, но не о смерти!
II
Едва заголубел рассвет, как с аэродрома Юхнова взмыли в небо с могучим ревом немецкие бомбардировщики. И полетели, как злобная стая коршунов, бомбить Москву. Затаенную в лесу крепость, не удосужили даже мимолетным вниманием. Вскоре на Варшавском шоссе показались танковая армия Гудериана.
Командир крохотного гарнизона громко известил:
─ Танки, друзья! Танки! Изготовиться к бою. Не сжимать себя в нерве! Сердцем чувствовать поле битвы! Страх изжить! Воззвать смелость, и только смелость! Ударил по танку, раз, два, смени позицию. Туда тьмою полетят снаряды!
Воинство залегло за противотанковые ружья.
Фашистские танки приближались быстро, колонною. В каждом жили сила и несокрушимость. Линия фронта у Москвы; и была ли она эта линия фронта в классическом смысле? Наше русское воинство сражалось в окружении. И, естественно, немцы и отдаленно не помышляли по пути к столице Сталина, наткнуться на сопротивление. На переднем командирском танке красивый лощеный офицер, он приоткрыл люк и с высоты башни самодовольно рассматривал в бинокль бесконечную дорогу, густые, высокие ели в лесу, и, скорее, забыв об опасности, по ласке вспоминал родную Баварию.
Башкин подорвал шашки. Могучие сосны упали на шоссе, преградили путь колонне. Офицер замер, рука его, державшая бинокль, вздрогнула. Он приказал не задерживаться, быстро съезжать на поле и продолжать движение. Танки съехали со скользкой обочины в поле, и как раз колонною зашли в западню, в саму подкову, какая сжималась траншеями. Рев их моторов оглушал. Оставалось сто метров, тридцать. Башкин выстрелил по танку из гаубицы первым, следом, из противотанкового ружья ударил Котов. Из гранатомета залп за залпом позволил себе штрафник Савва. Меткие залпы в упор достигли цели, ни один снаряд не пропал даром. На поле боя неподвижно замерло четыре танка, источая клубы черного жирного дыма, возгорая крутым, рыжим пламенем. Слышно было, как с грохотом рвались боеприпасы.
Как и предсказывал Александр Башкин, танки скучились, сбились в стадо. Командиры не знали, как быть дальше: то ли отступать, то ли принимать бой? Но с кем? Где войско, где истребители танков? Паралич длился мгновение. Выйдя из оцепенения, вражеские машины всю огневую силу обрушили на лес, на окопы, откуда ударили гибельные и таинственные залпы. В небо взлетели разбитые гаубицы, столетние сосны, вырванные с корнем. От пушечных снарядов огненным смерчем покрылась вся земля, разрывы подняли ее на дыбы. Танки тараном пошли на бастион в лесу, немыслимо терзая русскую землю стальными гусеницами, и били, били из орудия по лесу, обращая его в костер Джордано Бруно.
Но гарнизон крепости давно покинул тот бастион-могилу, он знал, казнь того бастиона, непременно, свершится и переползли, переместили себя в траншеи. Танки оказались, как на ладони! И сами, того не желая, завлекательно подставили бока с черными крестами под выстрелы. И воины открыли огонь из гранатометов! Они удачно и метко пробивали легкоранимую боковую броню, бензобаки. Еще танки вознеслись на поле-побоище горящими факелами.
Кажется, со стоном, танки развернулись и от леса в злобном бессилии стали заливать свинцом траншеи. Но воины, невидимые в густом черном дыму, по-пластунски быстро перебрались в окопы, где стояли наготове противотанковые ружья, и стали из нового укрытия разить врага, угодившего в капкан, под огненную метель. Танки же не видели храбрецов, лезли напролом, кружились, сталкивались и мешали друг другу. Ближние танки закидывали гранатами, поджигая машину за машиною. Немецкая колонна танков была рассечена, раскрошена, сбита с маршрута. Враг в недоумении отступил к Юхнову.
Котов, черный от копоти, еле-еле пересиливая в себе усталость, не выдержал, крикнул по радости во всю землю:
