Ночь заволокла все вокруг, а грохот боя все не утихал. Александр Башкин увидел, как штрафник Савва, разозленный тем, что никак не может попасть в танк, выбежал из траншеи и со страшною силою бросил связку гранат под гусеницы танка. Раздался взрыв, пламя взметнулось до неба. Но убежать в окоп, в спасение, Савва уже не успел. Его перерезала пулеметная очередь из танка. Башкин выбежал из укрытия, склонился над поверженным, послушал сердце, дабы затащить его в траншею, спасти, но сердце не билось. Сын священника был убит.
Александр Башкин выпрямился и в откровенном страхе прямо перед собою увидел танк с черными крестами, он страшно и победоносно двигался в его сторону. Танк был выкрашен пятнисто-зеленою краскою и походил на огромную жабу. Длинный ствол его орудия надменно колыхался и, словно живой человек, злобно и люто смотрел в глаза воина. Башкин оторопел, на миг замешкался. На миг обожгло сознание: почему не стреляет? Из пушки уже не выстрелить, снаряд перелетит его. Но можно сразить пулеметною очередью! И тут понял, командир-водитель хочет в отмщение за униженность, за муки, которые он принес танковому воинству, с наслаждением раздавить его гусеницами как мерзость. У фашиста тоже есть своя гордость, ненависть, жажда возмездия. И если он оскорблен, унижен, то и убивать этого человека, или недочеловека, должен с особою любовью.
Башкин понял, явилась смерть. Он знал, от танка не убежишь. И будешь, естественно, раздавлен его гусеницами. Как ему показалось, еще оставалось время бросить связку гранат. И взлететь пламенем вместе с танком в звездное небо. Но оставалось ли? Не оставалось. Он был, как на расстреле, вокруг пулеметы, пулеметы. Малейшее движение, и сотни пуль вонзятся в сердце. Ну и пусть, горько подумал он. Какая разница, как умирать, под гусеницами или от пули? От пули даже приятнее. Но он бы не был воином Башкиным, если бы сдался, уступил смерти. Он вихрем метнулся в сторону, заполз за борт танка. И ухитрился с груды железа запрыгнуть на его броню. Зачем, он не знал! И что делать дальше, тоже. Он повиновался чувству спасения. Теперь, взнуздав железного коня, он был в безопасности. Ни пулемет, ни пушка его не достанут. Откроет фашист на башне люк, бросит в логово гранату. И танк в мгновение станет огненною гробницею. Все сгорят заживо.
Опасность, несомненно, угрожает! Его без жалости могут расстрелять из пулемета другого танка. Надо выверить, где этот танк, где опасность? Башкин оглянулся на поле-побоище. И его обдало ненасытною радостью, он ощутил в сердце светлынь, и даже услышал себя Повелителем Земли и Солнца ─ танки-крестоносцы покидали поле битвы! Вдали чадили черным дымом догорающие, подбитые машины. Костры чудовищно и загадочно прожигали ночь. И в эту ночь загадочно, благословенно вливалась тишина, тишина! Только жить и слушать, как стрекочут кузнечики! Видимо, в штабе армии умного генерала Гудериана решили дальше не испытывать судьбу, обойти загадочную, упрямую крепость, не терять больше танки. Немецкие генералы умели ценить воинов.
Значит, русичу всего и оставалось выиграть дуэль-поединок с последним танком-крестоносцем, с танком-палачом, кто на поле битвы безжалостно в упор расстрелял из пулемета Савву Бахновского.
Башкин постучал в люк, весело крикнул:
─ Фриц, пора сдаваться! Москва ист гешлессен! Закрыта! Любимая фрейлен ждет возвращения! Соскучилась по любви и ласке! Гут?
В танке остроумие оценили. Немцы дружно рассмеялись. И машина, покружившись на месте, неожиданно, на бешеной скорости, рванулась вперед, вздыбилась, круто наехала на взгорье, желая сбросить под гусеницы смелого седока. Но не получалось! Александр крепко, до дикой боли, держался за скобу люка. Неожиданно башня под его телом стала стремительно поворачиваться, он кружился, как на карусели. Даже вспомнил ярмарку в Дьяконове, где был мальчишкою с отцом, саму карусель. Слететь с верха башни было просто. Улучив момент, он, изогнувшись, вложил ствол автомата в смотровую щель и, сколько было возможно, пальнул очередями. В танке послышались тревожные крики, стон.
Башкин быстро спрыгнул, отбежал, бросил связку гранат. И юркнул в глубокую воронку. Раздался оглушительный взрыв. Танк загорелся, но гусеницы не были перебиты и еще работал мотор. Он, горящим костром, густо чадя дымом, развернулся и пошел в последнем усилии на воронку, на воина, желая на прощальное мгновение с жизнью все же добить, раздавить гусеницами смельчака! Он двигался яростно, исступленно, закрыв гигантским костром все ночное небо. Бежать из убежища было бессмысленно. И русич Башкин, чувствуя неотвратимую, подступающую гибель, бросал гранату за гранатою, стремясь поразить гусеницы, остановить страшную машину. Но она была как завороженная, как заколдованная от гибели, шла и шла.
