На кладбище танков, среди ночи, среди костров, он заглядывал и опускался в каждую воронку, ощупывал руками могильные взгорки и боялся до звериного крика в себе увидеть безжизненное тело. И все же поторапливал себя в поиске. Ночь была полна таинств. И кто знает, не держит ли его на прицеле фашист? Котова он разыскал в густом орешнике. Петр лежал неуютно, сильно сгорбившись, уткнувшись лицом в мерзлую землю. Раскинутые руки цепко держали вырванную мерзлую траву. Шинель обгорела, пробита осколками. При бледном свете луны, она смотрелась как саван.
Башкин быстро развернул его, осмотрел. Крови на теле не было. Он пощупал пульс. И в радости замер: сердце билось. Жив, дружище! Бог услышал молитву о милосердии, ─
Котов застонал, открыл глаза:
─ Сашка, ты? Или привидение? ─ он едва разлепил бескровные губы, лицо осветилось легкою улыбкою.
Он уже разобрался, что лежит не в саркофаге, а на родной земле, какая по милосердию приятно пахнет стылыми орехами, дивными, сладкими грибами, снежною изморозью, горьким дымом с поля битвы. Он слышит, как сердце наполняется силою жизни. Тело, только что летающее в небе белою паутинкою, послушно и покорно возвращается в праздник бытия.
Петр оживленно приподнялся. Но в страхе ухватился за ветви орешника. В сердце как ударила молния, оно залилось кровью, все тело пронзила страшная боль.
Башкин поддержав друга, не дал упасть:
─ Спеши медленно, учили древние греки! Еще не отлежался. Пригуби еще водки.
Котов выпил.
─ Ужасно! ─ с грустью пожаловался он. ─ Сам оглох, ничего не слышу, а голова разрывается от гуда, словно там летит тысяча самолетов. И еще по тебе скребут танки и рвут, рвут гусеницами.
─ Все образуется, ─ успокоил друг. ─ Со мною так было не раз.
Савву Бахновского, сына священника, похоронили с воинскими почестями, дали над могилою три залпа из автомата. Вместе с другом выпили по рюмке, дабы земля была ему пухом, и оба попечалились за красивого человека, кому выпало явиться в мир в неурочное время и стать безвинно классовым врагом, печальником земли Русской! Но умер с достоинством, жертвенно, на поле битвы, у врат храма по имени Отечество! Вернее сказать, ушел в бессмертие героем-мучеником, оставив людям Веру в любовь и доброту, в праздник бытия, где должна быть только светлынь в душе человека, и где не было бы ужаса перед палачом!
Воины встали, еще раз окинули прощальным взглядом поле сражения, могилу героя-мученика в сиротливом окопе и, вскинув на плечо автоматы, пошли на Тулу, где было русское воинство, а сам город стоял крепостью для танков Гудериана на пути к Москве! Где можно было снова насытить себя радостью битвы! Шли по лесу, рядом с шоссе, чутко приглядываясь к каждому кусту, предельно вслушиваясь в нечаянные, подозрительные шорохи.
I
Идти по Руси было сложно. Во всю Русскую землю слышалась гортанная, каркающая немецкая речь.
Было холодно. Ветер упруго дул в лицо, вышибал слезы. В ночи друзья то и дело спотыкались, то о корягу, то о пень или упавшее дерево. Петр Котов, ушибаясь, сильно стонал. И постоянно падал, терял равновесие. В сердце сидела неукротимая змея-контузия, отсасывала силы. Полная рассогласованность разума с миром доводила до бешенства, до слез и отчаяния.
В кромешной тьме нечаянно споткнулся о корневище и Александр Башкин, как раз растревожил раненую ногу. Боль пронзила несказанная. Он дико вскрикнул от боли и печали!
От его сильного, болевого вскрика испуганно взлетели на лугу болотные птицы.
Петр осудил друга:
─ Надо терпеть, Саша! Взревел, как медведь. Ты сузил мир до выстрела! Окажись рядом фашисты, мы бы не выстояли! Вступать в схватку бессмысленно! Захватчиков тьма, а на арене русского Колизея двое, ты и я! В упор бы расстреляли, а что еще страшнее, попали бы в плен! В плен желаешь?
─ Не желаю ─ повинно отозвался страдалец.
