Молодцов поднял голову, откинул со лба белую прядь волос, узнал штрафников, и живо вышел навстречу:
─ Вы ли, господа фраера, затерянные в вихре скорбного бытия? войны? Выбрались из преисподней? Герои! Мы к своим пробиваемся. Да подзастряли. Вокруг немчура! Он жестом хозяина пригласил к столу:
─ Садитесь, угоститесь. Поделитесь, как выжили? Наслышаны про вас, наслышаны! Немцы без устали говорят по рации открытым текстом о крепости-загадке под Медынью. Пришлось ее обойти. Одиннадцать танков оставили на поле сражения! Неужели это вы? Невероятно! Да вас расстрелять мало, сволочей, за такую удачливость, ─ весело сбалагурил он. ─ Хвалю! Горжусь. Завидую. Герои! Вам теперь и в плен попасть не страшно. Сам генерал Гудериан может наградить железным крестом с пальмовою ветвью. И водить вас перед строем ассов германии, приговаривая: вот как надо воевать! Они ценят героев! Невероятно! Кто поверит? Неужели так было?
─ Было, держали танки, ─ скромно кивнул Башкин, пригубив самогон, взяв хлеб и сало. ─ Он силен, да не умен! Для боя пригоден, а вблизи совершенно слепы, как щенята! Мы и секли их, как врукопашную! Чего теперь вспоминать? Выжили. И дай Бог.
Воин умолк. Он слышал себя неуютно. Командир роты изливался ласковостью к гостям, радовался, что им удалось вырваться из страшного, безумного мира, но чувства не были от правды. Создавалось ощущение, что он или люто завидует героям, или несет, лютую ненависть за безымянный подвиг. И не скрывает боли, печали, что штрафники выжили, сдержали на двое суток танковую армию Гудериана! Лучше бы смертники-заслонщики погибли! И погибли бы в первую атаку, раздавленные гусеницами танков. Но нет, выжили! И тем очень сильно омрачили его сердце! Там упрямо, неумолимо густела сумрачность. Глаза несли злую силу, где то гас, то воскресал огонь дьявола. Иудою несло от капитана! На петлице виделись не ромбы, а паучья свастика! Загадкою он был, этот Иван Молодцов.
Капитан долил в кружку Котова самогон:
─ Надеюсь, в штаб фронта сообщили о подвиге роты?
─ Не смогли, ─ отозвался Котов.
─ Почему?
─ Танки разбили рацию.
─ Печально, ─ пожалел командир роты. ─ Но ничего, передадим! Да, Бахновского не вижу. Сбежал?
─ Пал смертью героя! ─ сумрачно пояснил Котов; он тоже чувствовал себя неуютно в компании уголовников.
─ Не может быть, ─ выразил удивление Молодцов. ─ Он так боялся смерти-погубительницы. Плакал, что явился в мир сыном священника, и что его убьют, если не свои, так чужие. Между двух костров жил. И отовсюду пламя. Отмучился! Уже ни мук, ни страдания! Не надо ждать пули, смерти, плена! Летит теперь душа белым лебедем в небесные звездные выси и ни о чем не печалится! Все скорби жизни нам оставил. Что ж, выпьем за героя!
Выходить из окружения стало легче. Обычно Башкин и Котов шли по густому лесу, держались ближе к болотам, избегали дорог и деревень, то теперь шли открыто, ничего не боясь. Командир роты владел немецким языком и при случае, когда на пути попадалась деревня, где надо было переночевать, но прежде узнать, есть ли там немцы, он надевал черную форму офицера СС, брал уголовников, нацепив им белые повязки полицаев. И они решительно, не ведая опасности, заходили в селение, в избы, все вызнавали и по покою возвращались. Молодцов объявлял, сверкая орлиными очами, что фрицев нет, можно располагаться на ночлег.
В роковую ночь на 13 октября симфония о ночлеге писалась по тем же нотам. Деревня показалась за березовою рощею. Люди прошли пятнадцать километров, выбились из сил, и надо было переночевать. Командир роты пошел на разведку, вернувшись, известил: фрицы были, но ушли на Москву.
В избы заходить не стали. Немец потом жестоко карал крестьян, кто по милосердию пускал на ночлег воина Руси; поджигали дома, вешали на площади всю семью. Обустроились на окраине деревни, на скотном дворе. Кто забрался на сеновал амбара, кто на чердак дровяного сарая, кто занырнул в стог сена, у изгороди, с раскидистой грушею. Спали, укрывшись с головою плащ-палаткою, желая побольше надышать тепла, и им же согреться. Смертельно-обессиленные штрафники-окруженцы в мгновение провалились в сладостные сны.
Только один Котов ворочался, не мог уснуть.
─ Чего ты все мучаешься, как карась на сковороде, ─ осудил его Башкин, стараясь теплее укрыться от холодного ветра.
─ Тревожно, Саша. Немцы в деревне.
─ Почему так решил?
─ Слышишь, какая тишина? Чуткая, настороженная! И собаки не лают! Фрицы, когда в деревне, первым делом повелевают зверюг вешать. Они, собаки, не разумеют, что на Русь явились новые господа! Облаивают, а то и за задницу вцепятся. Понравится надменным пришельцам?
Башкин прислушался к тишине, услышал, как ветер, словно на скрипке, играл замершими веточками груши:
─ Не чудится тебе? Командир же все разведал.
─ Не верю я ему. Фашист он. Полагаю, он нам деревню-эшафот выстроил, и сдал палачам-немцам!
─ За что?
─ За немецкие танки, какие мы сожгли! Ты не слышал, а я слышал, как он сказал, вас подлецов, что выжили, расстрелять мало! В шутку произнес, балагуря, но я глаза его видел, фашистские глаза!
Башкин по печали уронил:
