Прощание славянки. Книга 1 полностью

─ Избави Бог. Шел в Тульскую губернию, в родную деревеньку Пряхино.

─ Хорошо! ─ гестаповец долго всматривался в пленника; он его устраивал. ─ Я вам предлагаю на выбор: должность начальника полиции в деревне Ястребовка или отправиться на работу в великую Германию, строить танки.

─ Помягче ничего нет? ─ со скрытою иронией спросил Башкин.

─ Ничего, ─сухо ответил гестаповец.

─ В таком случае, с вашего разрешения, господин офицер, я выбираю Германию. Я никого не хочу убивать.

Эсэсовский офицер сузил волчьи глаза, сжал губы, постучал по начищенному до блеска сапогу стеком:

─ Хорошо! ─ он взял у машинистки протокол допроса, поставил свою резолюцию и подпись. Приложил военные документы Башкина. ─ С вами будут обращаться человеколюбиво. Гаагская конвенция от 1899 года, какую подписали Германия и Россия, записала в свое меморандуме: «Военнопленные теряют свою свободу, но не теряют право на жизнь». Вы не враг фюреру, вы, я бы сказал, Земная Ошибка! ─ Он в довольство от собственного остроумия, поиграл стеком. ─ И посему для вас военный плен есть акт милосердия со стороны победителя! Но предупреждаю, всякая попытка совершить побег наказывается расстрелом.

Колонна пленников-страдальцев растянулась на многие километры. Ее гонят по наезженному тракту подальше от линии фронта, в сторону Медыни, Юхнова, где недавно шли бои, а теперь властвуют немцы, гонят до уцелевшего железнодорожного вокзала, дабы погрузить в скотские вагоны и отправить в рабство, в Германию.

Крестный путь в неволю тяжел и безотраден. Люди измучены, истощены. Смотрят на все с безмолвною тоскою, страдальчески. Лица строгие, как иконописные лики. Каждый чувствует свою обреченность. И каждый живет в себе, в своем одиночестве. Наедине со своею бедою. Обессиленного от ран никто не поддерживает. Если только друг. Все на дороге смерти выживают в одиночку. Это не предательство! Все слышат в себе человеческую жизнь. И понимают холод ужаса перед гибелью, могильное безмолвие. Но нет сил поддержать молящего о милости. Тот, кто упал еще долго, с мольбою, в страшном молчании ползет и ползет в свою могилу вслед колонне, цепляется за холодные камни, обреченно тянет иссиня-обмороженные руки, униженно и бессильно, со слезами на глазах просит о чуде воскресения, о возвращении в жизнь. Но гибнущего страдальца-мученика стыдливо обтекают, понимая его и свою безысходность, а то и затаптывают без покаяния, двигаясь страшною неостановимою толпою.

Безвинно обреченный мученик со своим отчаянием и безумством остается на ледяном одре, позади колонны. Он еще дышит, смотрит в небо, заигрывает с летящим снегом, ловит на ладонь снежинки, он еще не верит, что жизнь обманула, к кому нес великую любовь. Раздается автоматная очередь, близко возгорает солнце, крутится в вихре, и все. Ни крика, ни стона. Снег его укрывает, как саваном.

Страшно оглянуться назад: убитые, убитые, убитые. Лежат жутко и одиноко! Среди земли, среди Вселенной! Лежат обреченно, как святые мученики земли Русской, с умными, еще открытыми глазами, с искаженными печалью ликами. Головы разбиты разрывными пулями, облиты кровью. Каким-то образом они искупили позор плена! Ушли в вечные земные Мавзолеи! И теперь только ветер, кружась, в красоте и печали смиренно поет им траурные песни.

Но все едино было жутко и жалостно видеть безвинного страдальца. Башкин отворачивался, страдал, он не мог видеть так близко человеческую муку, эти зверские убиения. Сам он тоже шел в колонне не героем-Гераклом, шел, испытывая стыд от неволи, рабского унижения, от горя и правды омерзительного бытия. Гордость его страдала. Обнажала слезы. Понятно, как натура сильная, мятежная, смириться с неволею он не мог. Быть рабом на чужбине? Работать на немцев? Предать свою Россию? Неужели можно себе такое представить? Надо бежать. Бежать немедленно. Чем скорее, тем лучше. Пока еще слышна орудийная канонада, близка линия фронта. Оттащут на петле до поезда, там уже из траурной кареты не выпрыгнешь, из Германии не убежишь. Там кандалы и цепи, ненасытные плети, чужая земля. Чужие люди. Сострадания не жди, краюхи хлеба тоже. На Руси ты, каждому светлынь! Юродивый ли, калека, нищий ли ты странник, или одинокий беглец из плена, ставший скорбным плачем, тебе помогут. И хлебом, и ночлегом. И женскою жалостью.

─ Как, Петро, еще не пора? Тяжело, тяжело нести крест на Голгофу в плену!

─ Ждем сумерки, Саша! О чем плач? Бежим, конечно! Убьют, значит, убьют!