Александр шел тяжело по булыжной дороге. Ноги были обвязаны тряпками. Теперь они размотались. Остановиться, нагнуться, навести порядок, было нельзя. Тут бы пристрелили, посчитав, что ослаб, обессилел, дальше идти не может. Нагнулся в гибельном поклоне, упал, ─ посылается автоматная очередь. Фашисты откровенно почитают славян животными, жизнь его не имеет ценности. И Башкину приходилось идти босиком по льду, снегу, острым камням. Ступни стали одною кровавою раною. Но он не замечал боли, какая обжигала, как пламень. Испытывал радость.
Наступили сумерки. Дошли до деревни Дубровка. Конвойные объявили о привале, о ночлеге. Но не в самой деревне. Колонну оставили у околицы, на лугу, где были сенокосные угодья; венцами стояли снопы. За лозняком, сиротливо текла речушка. Погода, хуже не придумаешь, ветер, мокрый снег и морозец. Разрешили разжечь костры. Немцы, тоже замерзшие, снарядили команды в лес за хворостом. Башкин вызвался первым. Надо было прояснить обстановку для побега. Собирая валежник, он внимательно изучил лес, проезжую дорогу с глубокою тележною колеею, ямками лошадиных копыт, убегающие меж деревьев тропки. Ему, крестьянину, не трудно догадаться: раз есть лесная проезжая дорога и тропки, значит, за лесом, должна быть еще деревня. Первая мысль пришла бежать ─ глубокою ночью, как все уснут, спрятаться в лесу под сваленными деревьями, прикрыться хворостом. Дождаться, когда колонна истает на печальном пути, и двигаться в Тулу. Безусловно, риск был. Если хватятся, то конвойные и псы-волкодавы непременно отыщут. Если спустят с поводка, загрызут до смерти! Значит, надо бежать как можно дальше. Попросить хлеба в деревне. И снова бежать, бежать по замерзшим болотистым выгонам, непролазным ольшаникам, густым хвойным лесам. Петр Котов нашел задумку удачною, согласился на ночной побег.
Как раз в это время на немецкой кухне, в чане, в котором готовили корм свиньям, варили картофель в мундире. Каждому пленному полагалось на ужин по две картошки. Башкин, думая о побеге, встал еще в очередь. Но немец-повар запомнил его. И стал беспощадно избивать тяжелою скалкою, приговаривая излюбленное: «Руссише швайн! Шнель отсюда, к сучьей матери! Шнель! Будет капут!»
Башкин, побледнев от страха, сумел ловко увернуться, спрятаться в толпе.
Не то бы озверевший фашист убил его.
За две картофелины.
Не успел пленник унять исступленную нервную дрожь, смирить испуг и унижение, вернуть себе человеческое, как услышал пьяный, отрывистый окрик:
─ Рус золдат! Ком, ком!
Башкин оглянулся, его ли зовут?
Звали его.
Он с опаскою подошел к костру, вокруг которого сидели веселые конвойные немцы, пили шнапс.
Навстречу поднялся богатырского сложения, с багровым лицом фельдфебель.
И стал весело, требовательно говорить, путая русские и немецкие слова:
─ Ты, рус Иван, чего не поладил с поваром? Картофелину пожалел? Какая скряга! Будешь бороться с воином Маннергейма! С финном! Он поклялся, что положит на лопатки любого русского зольдата!
─ Почему я? ─ с грустью возразил Башкин.
Пьяный немец больно и требовательно постучал кулаком в его грудь:
─ Ты, зольдат! Ты, ты! Как самый молодой, красивый! ─ он заливисто рассмеялся. ─ Выиграешь, я дам тебе не картофелину, а хлеб-шнапс-сало! Защити себя. И свою честь. Я так желаю! Ты, зольдат, ты!
Дикая, холодная тревога охватила пленника. Он встал у края могилы. Борьба несла смерть. И только смерть. Стоит ему побороть финна ─ и победителя немедленно расстреляю!. Он не простит обиды. Не примет унижение на публике. Забава получалась кровавою.
Финн уже скинул шинель, разминался. Вокруг собиралась любопытные. Все пленные были на стороне Башкина. Они, обреченные вдали от России стать рабочим скотом, на издевательства и унижения, и теперь живя страшною, скорбною жизнью, они, печальные в своей кротости и покорности, просто нуждались в маленьком празднике для души. Откуда еще ждать светлости, радости им, идущим к своим могилам? Распять на земле завоевателя, пусть и в игровой борьбе, увидеть его, владыку, униженным, побежденным, что еще может больше укротить в тебе отчаяние, разбудить человеческое, вновь приблизить к России?
Воин Башкин тоже понимал необычность поединка, его святую ценность, его правду, как дарованную Отечеством и Богом. Он защищал не только свою честь и достоинство. Он защищал честь и достоинство каждого военнопленного, каждого униженного и оскорбленного, честь и величие России.
Но его сковал страх. Страшно воевать. Еще страшнее ходить на сближение, врукопашную. Но там враг. Там кто кого. Там защищаешь свою жизнь.
Так умирать тяжело!
Спасение жизни будит свою неумолимую правду.
