Немцы тоже гоготали над неудачливым борцом, выкрикивали обидные оскорбления. Финн, поверженный, осмеянный, стоял, сгорбившись. Смотрел угрюмо, исподлобья, дрожа от ненависти к русскому солдату. И требовал бороться еще и еще. Но Башкин уже вошел в характер, в свое половодье непоклонности и не давал врагу победить себя. В таинстве души жило и требовательно просилось: уступи, сдайся на последний раз. Дай возликовать финну, освободи его от унижения, горького позора перед немцами! Смотри, как перекошен, искривлен в дикой злобе его рот, каким суровым и холодным безумием налились его глаза. Он не простит. Уступишь, изольется милосердием, всепрощением! Будешь жить! Еще есть шанс спасти себя!
Но он отвергал разумные зовы души!
Раз уж взялся, отступать не будет. Не в характере елозить ужом перед захватчиком! Пусть знает, как умеет гордо умирать русский воин! Он не скот, он человек! И им останется до смерти.
Финн выбился из сил. И отошел. Фельдфебель, довольно улыбаясь, ─ похоже, он выиграл пари, ─ добродушно похлопал Башкина по плечу.
─Гут, гут, рус зольдат! ─с ликованием проворковал он и пригласил победителя к костру, угостил шнапсом. И завернул в бумагу хлеб и сало.
Башкин не отказался, выпил, закусил ветчиною. И не отказался от дара! Передал его Петру Котову.
И стал не без страха ожидать, что будет дальше? Как закрутятся мельничные жернова? Скорбное чувство неминуемой гибели сжимало сердце. Думы не отпускали, поведут на расстрел, не поведут за оскорбление финна? Ждать пришлось недолго. Едва ему разрешили покинуть застолье, как из тьмы, из ночи подкрался финн, повалил Башкина, придавил коленом. И в злобе выстрелил в затылок. Но пуля яркою вспышкою взвихрила землю рядом, звонко пролетев около уха. Фельдфебель-немец выбил пистолет у разгневанного конвойного.
─Найн, капут найн, ─ погрозил он пальцем финну. ─Так будет нечестно, несправедливо!
Но он все рвался и рвался пристрелить Башкина, истекая злобою и безумием. Его еле оттащили.
Пришло смирение, но было ясно, что враг в покое не оставит. Башкин и Котов не спали всю ночь, следили за финном. Он неусыпно наблюдал за воином. Когда конвойные уснули, а по луговой лощине ходили только часовые с огромными псами-волкодавами, он подошел к Башкину, больно ударил сапогом в бок, направил автомат и злобно повелел встать, идти за хворостом для костра. Но повел его не в лес, а к речке.
Русский солдат все понял, гибель приблизилась. По самой правде. Теперь ее уже не избежать. И откуда ждать чуда? Спасения? Своего воскресения? Закричишь, финн тут же пустит автоматную очередь. И к кому взывать? Только к Господу! Ему можно только донести правду страдания! И то мысленно, по молитве. Опять все виделось как в страшном, тяжелом сне.
Конечно, святотатственно, конечно, ужасно и непостижимо убивать того, кто с такою безмерною радостью, с таким колдовским изумлением любит жизнь. Где правда? Где справедливость, убивать безвинность?
Последнее, о чем подумал Александр Башкин, стоя на обрыве, ожидая выстрела, было самое будничное: как называется река, не Дубровка ли? И куда она впадает, не в Оку ли? Было бы так хорошо, если в Оку. Могли бы волны пригнать его мятежный челн к Туле, а то и к деревне Пряхино. Оказывается, нет на земле ничего сладостнее, как умереть и быть похороненным в родном краю, вместе с предками-руссами. И вечно лежать. И чувствовать Россию.
Есть, есть смысл, в кладбищенском единении!
Башкин услышал, как финн передернул затвор автомата, подогнал пули к стволу.
Но выстрела не прозвучало.
Смерть опять, в который раз, миновала страдальца-воина.
Безмерно страдая, в последнем отчаянии, Котов разбудил справедливого фельдфебеля, встал на колени, и стал со слезами просить спасти друга. Пьяный немецкий чин долго не мог разобраться, о чем его просит раб, это животное существо. Но Котов все тревожил и тревожил, показывал на овраг, на реку. Наконец, фельдфебель осмыслил, о чем его просят, посмотрел вдаль, увидел два силуэта на звездном небе, лениво вскинул автомат, и трассирующие пули пронеслись над головою финна. И громко крикнул: «Наин!» После чего пододвинулся к костру и в мгновение ушел в благостные сновидения.
Но жестокое слово «нет» еще долго громким, спасительным эхом разносилось над Русскою землею.
Убийца все понял.
Дважды повторять было не надо.
Он в злости ударил Башкина сапогом и прикладом автомата, затем еще, стараясь попасть в лицо, ударить больнее. И когда получилось, отпустил обреченного.
Но союзник, воин Маннергейма, президента Финляндии, и не думал отступать. Невыносимая злоба мучила без прощения! Он не мог смириться с обидою, публичным унижением.
