Когда колонна вышла в путь, безразлично оставив на луговом ночлеге-привале взгорья и взгорья замерзших воинов России, финн ни на миг не отходил от обидчика! Шел рядом, по обочине большака, и при каждом удобном случае, по окаянству, поторапливая, зловеще бил его прикладом автомата, бил так дабы упал! После чего, можно было с чистою совестью расстрелять! Но Башкина не так просто было вышибить из седла. Он выдерживал самые сильные удары, покорно переносил пронзительную боль, быстро выпрямлялся, не давая в спутанном беге себе упасть.
IV
На очередном привале в деревне Пешково, военнопленные были размещены на ночлег в свинарнике. Он был сложен из бревен, крыша венцом крыта соломою. Красноармейцы улеглись вповалку на полу во всю узкую глубину. Входные ворота закрыли накрепко кольями.
Ночью свинарник загорелся. Кто его поджег и зачем, осталось загадкою, но исступленно гудящее пламя быстро охватило все помещение.
Раздался панический голос:
─ Братцы, нас загнали в гробницу, хотят сжечь живьем! Чего удумали, суки! Бежим во спасение к воротам! Разоружаем конвойную сволочность!
Началась оглушительная паника. Все в диком ужасе, с криками гнева, обреченно ринулись к воротам. Но открыть ворота долго не получалось, они не поддавались силе. Люди превратились в стадо. Они люто, как безумцы, расталкивали друг друга, пробиваясь к спасению, сбивали слабого с ног, безжалостно затаптывали упавшего. И свирепыми хищниками рвались далее ─ по еще умирающим, стонущим, окровавленным, сами охваченные огнем, наполняя горящее помещение еще большим хаосом, смертельным ревом, нервным хохотом. Все ушло в смятение, в смерть. Всюду, куда ни шагни, кружилось пламя, растекались густые черные дымы, которые обжигали, обугливали легкие; несчастные задыхались и тоже гибли, выкатывая стеклянные глаза.
Немцы на выходе пытались навести порядок, строчили из автоматов и вверх, и в толпу, но она, обезумев, уже не слышала, ни себя, ни вещего, спасительного голоса с небес самого Господа. Несли друг друга толпою! Немногим удалось выползти на волю из черного, огненного гроба.
Башкин и Котов оказались в самом углу горящего костра Джордано Бруно, и даже не пытались пробраться сквозь обезумевшее столпотворение и пламя к распахнутым воротам. Это было так же бессмысленно, как подпрыгнуть с земли до неба и уцепиться за звезду. Мигом бы столкнули в пламя, затоптали без стыда, в гневе, обратили в обугленность. На свое спасение и изумление, Петр Котов совсем рядом разглядел узкое, как бойница, накрепко забитое досками окошечко. Стали живо, живо, до крови раня пальцы, отдирать доски. Им это удалось. И, надо сказать, вовремя: пламя уже подступало, грозило гибелью, а черные дымы, что клубились лютыми змеями, ненасытно забивали грудь, дыхание.
В панической сутолоке не обратили внимание на осколки стекол в раме, на выступающие гвозди и, протискиваясь с превеликим трудом через уродливое, узкое отверстие, сильно обрезали лицо и руки. Оказавшись на земле, быстро откатились от пылающего свинарника и неожиданно оказались в овраге, одни, далеко от конвоя. В полной темноте. Недалеко был лес. Мысль о побеге вызрела в мгновение. Оба, не сговариваясь, устремились в лесное укрытие. Бежали, не разбирая дороги, сквозь густоту деревьев, по замерзшему болотистому выгону, по озимому клину, вдоль речки и снова по лесу, бежали без остановки, передышки, как олени, напуганные выстрелом. И когда лес кончился, и впереди, за полем, показалась деревня, они остановились. И долго не могли отдышаться, обессиленно упав под березы, катаясь по жухлой траве, желая укротить, смирить разбушевавшееся сердце, которое ─ еще миг, и могло разорваться.
Успокоившись, Котов сладостно произнес:
─ Вырвались! Свобода!
─ Повезло, ─ согласился Башкин.
─ Умно смылись. Как фраера! Ни погони, ни очереди из
автомата, ни собачьего лая. И не хватятся, заметь! Подумают, сгорели в огне. Заживо. Не будут же на пепелище обугленные трупы пересчитывать. Так что, канули, как в вечность, в царствие небесное.
В поле стояли неубранные снопы конопли, желто светились початки кукурузы. Котов собрал дары. Они вкусно поели. И даже попили досыта из лесного родника свежую воду, которая до боли сладости пахла домом и деревнею.
