Морозная осенняя ночь со звездопадом кончалась. Предрассветье привело густые туманы. Надо было двигаться дальше, к линии фронта. К своим. Радость избавления от плена не могла быть вечною. Думы вновь отяжелели: к своим, к своим. Звучало как заклинание. Но куда? И как? Всюду немцы. Дороги ветвятся. Где он, свет в тоннеле? Петр предложил втихую забежать в деревню и все выведать. И после продолжать движение.
Но Башкин возразил:
─ Опять загребут немцы!
─ Как быть? Сколько, Саша, не бедовать, а деревни не миновать! Посмотри на себя. Идешь босиком, ноги в сукровице. Грязные тряпки присохли к ранам. Я тоже странствую босым отшельником. Обезножим, и все. И опочим. Предзимье уже. Там какое-никакое, а тряпье дадут, приоденемся, подлечимся! И в добрый путь, на новые муки и страдания.
К деревне подошли осторожно, ближе к вечеру. У развилки большака неожиданно наткнулись на расстрелянные немецкие мотоциклы с коляскою. Позвало любопытство, заглянули. На кожаном сиденье лежали губная гармошка, бритвенный прибор, абрикосовые кубики в упаковке, мыло. Думали, взять или не взять? В дороге пригодится! Запас карман не тянет. Но Петр отказался. Побрезговал. Александру Башкину, на свое горе, очень уж понравилось мыло ─ вытянутое церковной свечою, голубоватое, пахнущее морскою водою и розами. Он взял, сработала крестьянская жадность.
Им повезло. Немцев в деревне не оказалось. Они постучали в первую избу и попросились на ночлег. Объяснили, они воины Красной армии, идут из окружения к своим, в Тулу. Измучились, истощены. Открылись раны. Долго не задержатся. С рассветом покинут деревню. Хозяйкою дома была молодая женщина. Жила с девочкою. Как потом выяснилось, звали ее Мария Васильевна. Фамилия Колесникова. Оказалась землячкою, из Алексина. Муж убит. Получила похоронку. Но в смерть не верит. Ждет мужа. Вдова, долго раздумывала, пустить беглецов на ночлег, не пустить?
─ Боюсь я, ─ честно призналась она. ─ Немец сильно лютуют. Могут сжечь избу, повесить, если узнают, что приютила чужого человека без разрешения бургомистра. Но раз пришли, чего делать с вами? Не гнать же в поле, на мороз. Вы оба ели стоите! Упадете в поле, замерзнете!
В избе густело благословенное тепло. В крестьянской печке еще потрескивали поленья дров, и беглецы первым делом прижались к спасительнице, обняли ее, как самую любимую красавицу на свете. И тут же, прямо на полу, уснули. Спустя время хозяйка пригласила воинов к столу, к ужину. Беглецы, обжигаясь, жадно ели картошку в мундире, похлебку из репы. Были на столе хлеб, соленые помидоры, грибы. И даже пили чай с сахарином. Боже мой, да не будь они в плену, окруженцами, разве бы когда еще узнали, что на свете существуют такие царские яства!
На рассвете, едва пропели третьи петухи, Башкин и Котов засобирались в путь. Было еще сумрачно, за окном холодно кружил ветер. Идти в путь-дорогу, в безвестность, страшно не хотелось. Но подводить хозяйку было нельзя. Мария Васильевна дала им одежду мужа, предложила переодеться. Все будет идти по лесу безопаснее. Скажите, мы деревенские, пришли на вырубки. Возьмете еще топор. Башкину досталось сносное осеннее пальто, всего и потертое на левом рукаве, худые ботинки, неумело прошитые дратвою по подошве. Раны он подлечил, женщина смазала их гусиным жиром, ботинки вошли тепло и уютно, и теперь была не страшна лесная и болотная жизнь.
Хозяйка собрала на дорогу узелок с едою.
У порога Котов остановился, низко поклонился:
─ Спасибо, Мария, за дары и приют. Вашею добротою будем долго живы. Пусть поможет вам Бог в любви и возвращении мужа!
Прощание получилось, как молитва. Женщина неожиданно расплакалась, присела на скамью. Беглецы замешкались. Покидать женщину в горе, женщину-мать, было не по чести. По желанию хозяйки, согласились еще остаться на сутки, дабы поднабраться сил. Это было не лишне. Еще мучило скорбное бессилие, кружилась голова.
Беглецы остались, утратив всякую осторожность!
Утром, по закону подлости, в деревню нежданно нагрянули немцы. Скорее, передвижное воинство. Вся улица была запружена танками, военными мотоциклами с пулеметами, грузовыми машинами.
Хозяйка дома осталась спокойною, но сильно побледнела. Пока ревели за окном моторы, она без суеты достала из сундука икону Варвары-великомученицы, и по милосердию навесила ее на шею Александра Башкина:
─ Спасает от насильственной смерти, ─ пояснила она. И перекрестила его, как матерь Человеческая, благословляющая сына на труд и на праздник и на возможную гибель.
Петр Котов тоже не остался в обиде, ему достался крест с распятьем Христа. И тоже прочитала молитву. Попросила у Господа и его избавить от огня и меча. Сама надела черный платок, горестно присела на скамью у окна, обняла дочь.
Помолчав, сказала:
─ Придут немцы, скажите, вы мои сыновья!
