Друзья переглянулись между собою. Они больше
Не сговариваясь, спасая женщину и юное невинное создание, друзья быстро и скрытно убежали в овин, зарылись в навоз, под солому.
Но, похоже, продажные деревенские соглядатаи навели фашистов на след. Они ворвались в избу с автоматами, грозно спросили, где рус зольдаты? Женщина пожала плечами, ее обожгли плетью. И устремились к овину. Дали очередь из автомата. Пули с жуткою гулкостью впились в бревно, расщепили его на труху.
─ Рус, сдавайся! Не то бах-бах. И капут!
Еще раз Башкин и Котов вынужденно и, конечно, со стыдом, со слезами, подняли руки, сдались в плен. Они еще не знали, выживут ли, но с болью и горечью сказали себе: опять взяла твоя, фриц! Но не осилить тебе, не сломить русского солдата! Сто раз возьмешь, сто раз сбежим, но будем в Туле, ляжет за пулеметы в крепости!
Надежда на спасение была. Они не беглецы, они военнопленные. Снова закрутится в гестапо та же карусель, оформят новые документы и втолкнут в колонну обреченного русского люда, погонят в Германию, в рабство. Страшнее были бы те немцы, где цезарем-императором колонны был Фельдфебель!
Тогда бы расстрел!
За побег!
Но, скорее, затравили бы собаками! Так приятнее убивать! Больше боли испытает человек-страдалец!
Обида не так велика. Гестаповцы обыскали воина-беглеца, и нашли немецкое мыло, какое он ненароком взял на сиденье расстрелянного мотоцикла. Боже, какое стенание они подняли, кричали в обиде, зловеще, как воронье, слетев на отшумевшее поле битвы испить черной крови.
Эсэсовский офицер вперехлест ударил стеком по его лицу, оставив багровые рубцы.
─ Партизан! Мародер! Расстрелять! ─ кричал он в страшном гневе, выкатывая глаза хищника, и сам уже устал от угроз и ругательств, а все не мог успокоиться, словно его в безумии, неумолимо, щекотали и насиловали бесы.
Нашлись еще пленные, которые, пробираясь к линии фронта, тоже позарились на дармовое фрицевское добро. Все подлежали расстрелу! Но офицер по благодушию придумал казнь необыкновенную, несомненно, для забавы! Решили несчастного пропустить сквозь строй, как в царской армии через шпицрутены, и бить прогоняемого кольями. Упадет под избиением ─ одним скотом меньше. Велика ли печаль? И без обиды! Сам себя в гроб положил. Выживет, будет славен молитвами Господа! Молодец! Силен, вынослив. Такие рабы в Германии как раз и нужны.
Александр был на очереди третьим. И надежд не выстраивал. Знал, это конец, забьют до смерти. Поглумятся, повеселятся, потешатся и в безжалостно-радостном равнодушии погасят солнце великой человеческой жизни.
Первым погнали на экзекуцию раненого, ослабевшего солдатика, совсем еще мальчика. Он был бледен, как покойник, и, встав на колени, плакал, просил прощения, просил не убивать его, дома останется одна больная матушка. Он нечаянно взял красивую, золотистую расческу, привлекла необычностью, фигурою девушки-русалки. Он больше до гроба не позарится на немецкие игрушки, не губите! Его пнули сапогом в лицо, приказали встать. Он покорно встал и продолжал с мольбою смотреть на мучителей.
Страх сковал его!
Разбудилась до страшного мучения, до страшной боли всесильная любовь к жизни.
И он никак не хотел идти в лабиринт смерти.
Его затолкали. И забили в мгновение. Он еще долго кричал, извивался на земле, пытался встать, но его лишь с радостным хохотом глушили и глушили суковатыми кольями по голове. Пока он, весь окровавленный, но еще живой, стонущий, не упал совсем. И смиренно не замер. Его вытащили из строя, чтобы не мешал на проходе очередной жертве. И хладнокровно, в пиршество чувств, прострелили затылок разрывною пулею.
