Обреченный сержант-танкист повел себя храбрецом. Он попросил стакан шнапса. Ему подали. Он попросил сигарету. Ему снова не отказали. Он спокойно ее выкурил и с гордо поднятою головою презрительно посмотрел на палачей, неторопливо пошел по коридору гибели. Его били с оттяжкою, на полную силу, но танкист как не слышал ударов. Ни разу не согнулся, не защитился. И даже, казалось, не вздрагивала спина, с изорванною на лохмотья кожею, горевшая рубцами и кровью, которая, как слезинки, ало-ало скапывала на землю. Он гордо, непоклонно дошел до последнего фашиста. И тот оглушил его ударом такой силы, что хрустнул позвоночник. Танкист упал как колос, что был подкошен серпом. Его тоже оттащили в сторону, пробили затылок разрывною пулею.
Башкин пожалел его. Храбрец мог бы выжить, выиграть смертельную дуэль. Уж слишком гордо повел себя. Дал фашистам позабавиться, порадоваться. Долго убивать жертву намного привлекательнее, которая не боится смерти и познает ее в гордой царственности. Какой интерес убивать загнанную лошадь? У волка интерес волка! Чего перед хищниками выкобеливаться?
Все учел мудрый воин. И с жизнью попрощался, когда подошла его очередь. И все же сказал себе: надо выжить. Он поцеловал иконку Варвары-великомученицы, висевшую на цепочке на голом теле, и смело шагнул в лабиринт смерти. И промчался по нему как вихрь. Ни один немец, как ни злобился, не смог ударить его в полную убивающую силу. И только на самом краю немец-экзекутор нанес невыносимо сильный удар, от которого разорвалась в ужасной боли спина. Устоять было невозможно. Башкин закачался, словно на его плечи непосильно нагрузили мешки с мукою. Тяжесть придавила. Но он держался и держался, стараясь сохранить равновесие, не упасть. И не упал. Гестаповцы заголосили, как взбалмошные бабы на пожаре, требуя повторения! Кровавая забава получилась неинтересною, не устроила палача. Башкин не стал дожидаться, что решат на сатанинском шабаше фашисты. Была ночь, и он, не раздумывая, занырнул ласточкою в подвальное окно кирпичного здания, где располагалась тюрьма и содержались пленные. Тут же был Петр. Он быстро отдал одежду Башкину, приодел его. И затолкал под нары, к спящим.
Эсэсовский офицер разгневанно ворвался в камеру с двумя автоматчиками.
─ Где беглец? ─ в бешенстве спросил он.
Пленные молчали. Никто не выдал. Предателя не нашлось. Он посветил фонариком в лицо одному, другому, поднял с пола Башкина, долго всматривался, ожидая, когда он изольется страхом, мольбою о пощаде, но воин совершенно не думал с повинною вставать на колени. Фашист брезгливо, наотмашь, оттолкнул его, не узнал. Но, скорее, подвела фашистская надменность: не может презренный славянин-русс, животное, которого могли только что забить насмерть, хранить немыслимое хладнокровие, быть великим артистом.
Еще покричав, как стая ворон на березе, пригрозив расстрелять каждого третьего, если не выдадут приговоренного к справедливой экзекуции, гестаповский чин с надеждою посмотрел маленькими колючими глазами на угрюмо притихшую толпу. И, не дождавшись, с завидною злобою стал хлестать стеком по лицу пленного, в ненависти ругая их русскими свиньями. Насладившись чужою болью, успокоившись, круто развернулся. И вышел. За офицером живо последовали автоматчики.
Пленные облегченно вздохнули.
V
Нацистский концлагерь вблизи города Холм-Жирковского был известен тем, что здесь в сопровождении доктора Шульца, сотрудника Главного управления имперской безопасности, находился Яков Джугашвили, сын Сталина. Он попал в плен под Лясново в Смоленском сражении, затем переправлен в лагерь Заксенхаузен. Полевой лагерь огорожен тремя рядами колючей проволоки, сквозь которые пропущен ток высокого напряжения. Близко стояли наблюдательные деревянные вышки с часовыми, с хорошею обзорностью. На площадке установлены пулеметы, мощные прожектора, которые немедленно зажигались, едва темнело. Комендант штурмбанфюрер СС Ганс Сатор жил в двухэтажном доме, начальство поменьше, в уютном домике, под окнами каждого, непременно, росли розы и хризантемы. Не палачи, а благодушные респектабельные буржуа. Для пленного люда выстроены бараки.
Сюда и прибыли зимовать-умирать военнопленные Александр Башкин и Петр Котов. И тут же стали присматриваться, можно ли убежать из лагеря смерти? Убежать было нельзя! Каждый шаг заключенного под неусыпным наблюдением! Но Башкина это не останавливало. Он готовился к побегу. Жить в неволе было невыносимо. И как воину, и как человеку. Невыносимо было видеть людское горе и страдание, людское падение. Эсэсовцы издевались, развлекались, как могли. Подкараулив, сталкивали узника в выгребную яму, когда он оправлялся, и смеялись, наблюдая, как он захлебывался в клоаке. Под настроение могли избить бесправного пленника дубинкою, раздеть и обливать на морозе водою, пока страдалец не обратится в сосульку, толкнуть на колючую проволоку и в забаву посмотреть, как он обреченно, плача от ужаса и боли, извивается, словно змея под рогатиною, и замирает в трауре, как упавшая молния!
