Прощание славянки. Книга 1 полностью

Издевательства, наказания, не были просто так, несли смысл, разумность ─ надо сломить волю пленника, расчеловечить до края, дабы никто не думал о побеге, никто не думал о бунте! Разобраться, пленные были, как лошади, и, как лошади, не слышали свою силу. Услышь пленные свою силу, тысячная толпа смела бы в мгновение скорбную плаху лагеря и гестаповцев с отточенною секирою палача, как слон, наступив на муравья.

И палачам удавалось до ненасытности убить в человеке солнечное свечение. Узники утрачивали интерес к жизни. В бараке, где жили Башкин и Котов, каждую ночь умирало тьма-тьмущая народу. Трупами застилали лужи и по ним, голым, словно по настилу ходили по зову на площадь лагеря. Ходили и по живым, еще только умирающим. Видели, как он тяжело дышит, горько, в печали открывает рот, с желанием жить и жить, длительно, в бессильном отчаянии хватает воздух, какого все больше не достает, значит, все, уходит в траур, в молитву. Несчастного раздевают, безразлично, без боли и сострадания сталкивают в сплошную чавкающую грязь и мостят им землю. Не тонуть же в болотной жиже; а мать, конечно, ждет сына с фронта, сидя у иконы, у окна, шепчет в надежде боли и печали спасительную молитву. Сын уже в гробу, где остановилось не только его дыхание, но и душистое, сладостное дыхание луга с иволгами, со стрекотом кузнечиков в стоге сена, дыхание неба и солнца.

И в гробу самом страшном, ибо умер не сам по себе, не по целомудрию от Бога, а в равнодушии, в ненасытности был затоптан, как червь, своими же страдальцами-узниками, своими же братьями-узниками!

Живой ужас!

И одно изумление, что может быть с Сыном Земли и Солнца, когда он разлагается, кончается как человек.

Александр Башкин все это видел. И берег себя. Свое сердце. Не позволял себе опускаться. Расслабить волю. Ему трудно было видеть умирающего, он жалел его, ибо умел слышать чужую боль. сострадал им. И не соглашался идти в похоронную команде, как бы староста барака не заставлял его, не бил, не грозил убить. Знал, раз отвезет на тачке земную бесценность в котлован, еще раз. И наступит охлаждение к собственной жизни. И выпрашивался делать для эсэсовцев уютные дорожки, выкладывать плиткою. Но был себе на уме. Думая, как убежать, наблюдал за часовыми, которые ходили между рядами колючей проволоки. Прикидывал для себя, До первого ограждения было метров тридцать! Если удастся незаметно для часового на вышке проскочить под освещением прожектора это гибельное пространство, которое простреливалось из пулемета трассирующими пулями, не убьют в упор, то можно залечь под проволоку, в рытвину. До третьего ряда ─ семнадцать метров! Перебежать их тяжело. В междурядьях прогуливаются часовые. Каждый шаг может кончиться смертью. Увидев за колючею проволокою человека, эсэсовцы немедленно откроют огонь на уничтожение. Надо пробежать под смертью семнадцать метров! Многовато! Но надо.

Башкин изучает, где встречаются часовые, где поворачиваются, как удаляются? И на какое время? При разводе местность не освещают, хранят ритуал таинства! Движение можно угадать только по призраку, по тени. Часовые меняются через каждые три часа. Секунда в секунду. Как раз в это время, на мгновение, гаснут прожектора! Это самое мгновение ─ и есть путь к свободе! И к гробнице! Куда угадаешь?

Все, просчитав, даже время по голосистому петуху в деревне, друг предлагает другу бежать.

Петр Котов не скрыл улыбку:

─ Куда? В усыпальницу?

Но соглашается. Котов умница, сильная натура, он слышит жизнь, как люди слушаю симфонию Бетховена. Любовь к жизни неистощима! Лагерь иссушает душу гневом и ненавистью к себе! Плен это смерть, рано или поздно, свобода ─ это светлынь!

Друзья бежали перед самым рассветом, когда всходило солнце и лучи его били в глаза часовым. И мигом исчезли в лесу.

Они ошалело мчались по скользкой тропе, сколько могли. На привале, едва отдышавшись, испытывая мятежную радость, Котов довольно воскликнул:

─ Обхитрили! Ауф фидер зеен, господа фрицы!

Но быть на воле беглецам пришлось недолго. Все завершилось неудачею, страшными муками.

Все учли беглецы, не учли национальное немецкое достоинство!

Отпустить раба на волю, обречь себя на вечную боль и вечное презрение к себе!

Это изменить Германии!

Фюреру!