─ Пошли, славяне! За Родину, за Сталина! ─ и гордо зашагал по полю, обходя глубокие воронки от разрывов мин и снарядов. Кое-где еще лежали убитые, ─ и немцы, и русские; санитарная команда тоже дралась за город, и вся полегла, некому было похоронить воина-героя. Все отложили до победы, до Красного знамени на башне в Ярцево. Убитые лежали в крови, в пыли, с незакрытыми, остекленевшими глазами. И все смотрели в небо, в свою вечную голубую бездонность, как познавали свою загадку гибели, скорбною отлетевшею душою общаясь с Богом. Они были отторгнуты от жизни насильственно и несправедливо, их больше не было на земле, она для каждого утратила ценность, обратилась в ложь и бессмыслицу, они, умершие, давно уже блуждали в строго-таинственном звездном мире. Но каждому воину, что шел на штурм города-крепости, так и казалось, что они все, все упрямо смотрят в его сердце!
Было тяжело идти по страшному кладбищу мертвых остекленевших глаз, среди изуродованных тел, горького дыма. Мучило чувство собственной вины. Откуда она пришло, из какой безумной дали и почему? Ответить себе никто не мог! Но вина жгла нестерпимо. И еще жалость. Александр Башкин слышал в себе эту жалость! И даже слышал слезы.
Но понять, чем он виноват, чем виноват, осмыслить не мог!
И очень стыдился себя, слез, и терпеливо выжидал, когда они иссякнут, освободят сердце.
Рота с ходу вступила в бой; штурмом взяла станцию, и, прячась за вагонами, по рельсам, устремилась к вокзалу; там уже с наседающим врагом отважно бился Гаврило Воронцов с гранатометчиками. Без устали били противотанковые ружья, слышались громовые грохоты гранат, неумолчно строчили немецкие пулеметы. Политрук Калина понимал, горстка гранатометчиков сражается с врагом на последнем пределе сил, скорее, скорее побежало к вокзалу. Здание горело. В ярком свете огня было видно, как на площади взрывались гранаты, в злобном хаосе метались немцы, падали, как спотыкаясь о камень.
Рота Ипполита Калины, стреляя из автоматов и винтовок, в сумасшедшем натиске пробежала по перрону, лавиною вылилась на площадь. И остановилась, замерла. Вокруг стояла тишина, немыслимая, необъяснимая. У постамента с бюстом Сталина безбоязненно сидел Гаврило Воронцов, лицо его озаряло пламя с вокзала, а сам он устало курил цигарку. Глаза смотрели грустно, в пространство. Увидев командира роты, пытался встать, доложить о результате боя, но Калина опустил руку на его плечо:
─ Сиди, сиди, кузнец! Все сами видим. Сыграли им собачью свадьбу! ─ он оглядел площадь, она была вся усеяна убитыми немцами.
Тихо, с надеждою спросил:
─ Где остальные? Почему один?
─ Все, остальные, пали героями! ─ с печалью вымолвил командир взвода гранатометчиков.
Воины в трауре помолчали. Политрук Калина прислушался, он отдаленно услышал громовые орудийные раскаты, выстрелы из пулеметов и винтовок;
Битва кипела кровавая. Город горел; с гибельным гудом рушились здания. В грохоте падали кирпичные стены, взвивались красною пылью, которая забивала легкие. Вихри пепла, взметываясь, кружились и опадали на лица и улицы густым черным снегом. Невыносимо въедливый дым мучил, душил, погружал город в ночь. В небе отчаянно выплясывали ракеты. Отовсюду стремительно неслись гибельные пули, кострами возгорали вспышки орудийных выстрелов, разрывы гранат.
Снаряды, как смерч, сметали с земли все живое. Весь воздух был пронизан свистящим железом.
Смерть кружила над землею.
Над обреченным русским воинством.
Казалось, в огненной круговерти обе стороны должны были погибнуть в безумной схватке.
