Тем более. Зачем девушке скорбные плачи над могилою гладиатора, иссеченного мечом? Живите! Любите! Смотрите на солнце! Повоюете еще, как подлечитесь. Мы останемся! Мы свое прожили. Мне не страшно умирать. В гражданскую я воевал пулеметчиком на тачанке у самого Василия Ивановича Чапаева! Там было страшно. Был молод. И на каторгу идти было страшно по суровому сибирскому тракту, звеня кандалами и цепями, под заунывную песню ─ как пели скорбную молитву смерти. Я за народ, за его счастье, три раза был приговорен к смертной казни. Выжил. Не погиб. Теперь подошла очередь. Город будем защищать до последнего воина! Только по нашим окровавленным сердцам прокатит огненная колесница бога войны Ареса! Вы живите, Ипполит! Со временем отомстите за каждого воина коммунистического полка!
Политрук сдвинул скулы:
─ Тот, кто ранен, по согласию, отправлю. Сам останусь с ребятами!
Он вышел на площадь. Стояла ночь. Воины отдыхали, и в одиночку, и сгрудившись с друзьями. Все устали до изнеможения.
Вадим Иконников играл на рояли и пел:
Ему, сидя на шинельной скатке, подпевал Гаврило Воронцов. Воин Башкин с друзьями внимательно слушал песню о Наполеоне. Коля Копылов прогуливался по аллее с милою девицею.
Политрук подошел к роялю, послушал пение, и тоже рискнул подпеть. Голос у политрука красиво-душевный, и песня, взлетев в два крыла, с сострадательною болью повела сказание о бессилии властелина, кто повелевал миром, жизнями и смертями тысяч людей, а теперь жил печалями, покаянием:
Воин Башкин не выдержал:
─ Мудро предвидел, владыка мира! Почему Гитлер не прислушался к его загробным стонам? Тоже пошел на Русь? Что, Бог лишает разума и великого убийцу?
─ Он не пошел, а поплыл по реке вечности. В своем гробу, ─ живо заметил политрук.
Подошли Коля Копылов с девушкою:
─ Маэстро, моя любовь, Лена-Леночка-Алена, желает сплясать краковяк? Не уважите, как с вальсом Штрауса?
Влюбленная пара дала класс, на потеху воинам!
─ Сила! Кузнечная ковка, ─ с добротою оценил Гаврило Воронцов.
Политрук Калина присмотрелся к воину:
─ Вы ранены, Копылов? Болит рука?
─ Как не болеть? Дрались врукопашную с тучею фашистов. Бык взревет от ярости и боли.
─ С рассветом из штаба армии Константина Рокоссовского прибудут санитарные автобусы. Готовьтесь для отправки в тыл.
─ Ничего обедня! ─ взвился Копылов. ─ Я добровольцем пришел на роковое поле-побоище! И прошу считаться с моим желанием, а рана, что рана? Поболит, перестанет!
Калина грустно уронил:
─ Беспутные вы люди. Одни печали с вами! Вас, боец Копылов, надо бы отдать на суд трибунала, за неисполнение приказа. Но я милостив. Воюйте! Бог вам судья. Признаться, я люблю вас, ослушников! Вас, Копылов, и вас, Башкин, я представил к награде. За вашу отвагу, за любовь к Отечеству. Выживете в огненной метелице, станете воевать с орденом Красного Знамени.
─ Выживем, политрук! И еще свадьбу сыграем! Так, Леночка, Алена?
Девушка смиренно потупилась, но краем глаза посмотрела на воина.
VI
Неделя прошла в тревоге. Командир Тульского полка находился на командном пункте на колокольне Троицкого собора и, прильнув глазами к стереотрубе, внимательно всматривался в шоссе Москва-Минск, по которому со стороны Духовщины колонною шли танки Гудериана, упрямые, грузные тягачи тянули орудия, с песнею Хорста Весселя о Германии, какая уже владеет миром, шли гитлеровские батальоны. И пришел день, когда на город тьмою, как дикая стая гиен, налетели «Мессершмитты» с черными крестами.
