Началось беззащитное избиение города. Три зенитные батареи были только у московского коммунистического полка, но что он могли изменить? Тяжелые взрывы и страшные багровые костры стали воскресать смертью по улицам Ярцево, все улицы погрузились в багрово-жаркое пламя, задохнулись в черном смрадном дыме. Страшны были пожары на хлопчатобумажном комбинате, на литейном заводе, на фабрике пианино, где расположились воины и госпиталь. Самолеты не знали усталости и передышки, непрестанно заходили в крутое пике и звеньями, прицельно, сбрасывали воющие бомбы на позиции ополченцев. Казалось, на все времена завис этот ужасающий грохот над красавцем городом, разрушая и увеча его. Самолеты налетали безжалостно-гибельными волнами; не успела отбомбиться одна армада, как с аэродрома из Смоленска налетала еще армада, еще армада. И, чувствовалось, избивали русское воинство по лютости, по ненасытности, по ненависти без молитвы и всепрощения; избивали, как наказывали упрямую Русь, Русь рабов, какая посмела встать на пути немца-господина и к Москве, и к мировому господству, и мстили, мстили, бросая бомбы, за свое поражение.
Весь город стал одним пожаром, пожаром страдальца и мученика Джордано Бруно!
Но на этом наказание не закончилось. По городу ударила артиллерия, не менее гибельная и разрушительная. И вскоре, в одно мгновение наступила оглушительная тишина, какая до гибели наполнила уши звоном-проклятьем, где все в тебе кричало до смертного крика. Но жить в хаосе чувств долго не пришлось, на поле-побоище устрашающе выкатили танки с черными крестами, с грозно нависшими орудиями, за танками пошло на штурм города отборное воинство СС; фашисты были уже не так самоуверенны, надменны, но все еще несли превеликую гордость, неумолимое превосходство ─
Воины роты Ипполита Калины с напряжением с волнением ожидали штурма, затаившись в глубокой траншее, отвоеванной у немцев. На бруствере ─ гранаты, бутылки с зажигательною смесью, противотанковые ружья, пулеметы. Все было готово для отражения атаки, чтобы жечь танки. Рота политрука на поле-побоище выдвинута вперед, на самое острие штурма. Роте везло на сложности. Сам политрук залег у пулемета, выставил каску на бруствер; пусть позабавятся снайперы, выявят себя.
Как началось сражение, он подал команду:
─ К бою, друзья! Умрем, но Ярцево не сдадим!
Фашистские танки издали стали бешено бить по русскому воинству, желая сокрушить, смести на тернистом пути атаки все живое. Снаряды ложились по земле, как смерч, раскидывая вокруг воющее, свистящее, убивающее железо. Воины роты разразились ураганным огнем. Поле боя взметнулось стонами людей, закипело от свиста пуль, рева пулеметов, воя мин, разрыва гранат. Русичи не стали отсиживаться в траншее, тоже бросились в атаку. Сошлись в рукопашною. И бились смертно! Поле битвы напоминало Куликово поле. Только там, где в битве были горячие, разъяренные лошадей, слышались неугомонные звоны меча, теперь были невыносимо устрашающие танки, орудия, огнеметы. Но одинаково гордо и упрямо сошлись, сбились в битве две силы ─ Добра и Зла, пришельцы-завоеватели и защитники Отечества. Немцев было несметное полчище, ополченцев Руси становилось все меньше и меньше. Но силою духа те воины были неиссякаемы! Родная земля давала ее, как сыновьям Антея, и давала, как благословенность и благостность. И ратная, исцеляющая, чудодейственная сила эта поднимала с колен, с земли раненого русского воина, и вела в атаку! Русского воина было мало иссечь мечами, надо еще толкнуть мечом на землю, ибо так он не падал, стоял несокрушимо, как само бессмертие, несмотря на то, что сердце уже не билось, а душа была на суде у Бога.
Такая сила удивляла врага, немыслимо пугала.
Первая атака захлебнулась.
Враг дрогнул, отступил, панически побросав свои знамена со свастикою. Но передышка была недолгою, успели искурить только одну самокрутку. И снова битва вернулась на круги своя. Снова орудийные залпы взметнули землю, насытили, наполнили ее огнем, воем мин и снарядов, какие рыли и рыли на поле битвы могилы, могилы, могилы, где так и виделись вокруг женщины в трауре, и слышался хор плакальщиц и хор горевестниц, а из самого сердца Руси ─ плач Ярославны.
