Как только орудия перестали, как могильщики, раскапывать на земле Руси могилы, немцы пошли во вторую атаку. Ее тоже отбили! Враг в злобе пошел в третью, в бесконечную! И в страшном натиске прорвал оборону! Теперь русские воины отбивались в окружении, обливаясь кровью. Они чувствовали свою гибель, но никто не испытывал страха, тревоги. Бились героями. Командир взвода гранатометчиков Гаврило Воронцов оказался в окружении восьми танков, и смело вступил в последнюю, неравную битву. Он не суетился, ждал, когда танк продвинется до точки прицела, и бил без промаха. Увидев на танке костер пламени над бронею, благостно расправлял прокуренные усы, опускался на дно окопа, спасаясь от взрывов снарядов и гибельного росчерка пулемета, неторопливо скручивал цигарку, сладостно и вдумчиво курил. И снова осторожно выглядывал, поправляя каску, наблюдал за танками. Они шли прямо на героя, страшно грохоча гусеницами. Он в страхе цепенел, но стрелял метко. Еще четыре танка вошли в костер!
Но вот в окопе разорвался снаряд. Глаза героя залило кровью, засыпало землей. Он шевельнул руками, рук не было. Гранатомет грудою железа лежал в стороне. Но дуэль еще не была окончена. Выждав, когда танк-первенец приблизится совсем близко, Гаврило Воронцов, собрав последние силы, отслонился от окопа, с усилием обнял обрубками рук противотанковые гранаты. И, встав на бруствер, смело пошел навстречу стреляющему чудовищу. Пули не задевали его, а если и задевали, то он уже ничего не слышал, не чувствовал ни боли, ни страха смерти. Он шел по земле воином Отечества, по своей земле, родной, милой, русской, шел в последний раз, а возможно, уже взлетал белым лебедем в поднебесье, и искры угасающего сознания жили одним: дойти до танка, сжечь его. Даже еще, кажется, жил страх: успеет ли, дойдет ли? Танк все ближе и ближе. Воин Руси видел глаза водителя, они смотрели из щели с откровенным страхом! Фашист никак не мог осмыслить, он выпустил сотни пули, и все, несомненно, все попали в сердце Русского Воина, пронзили его, рота бы упала под его пулями, а человек с обрубками рук, в обгорелой гимнастерке, все идет и идет на его танк! Идет непреклонно, непоклонно! То ли дьявол, то ли человек!
Танкист-водитель в жутком страхе пожелал скорее, скорее отвернуть в сторону, но было уже поздно. Было слишком поздно! Воин-кузнец Воронцов бросился под машину, раздался страшный грохот, и она со стоном закружилась на месте, и вмиг смертельное пламя огня охватило ее!
Весь полк видел подвиг Гаврилы Воронцова. Воины наполнились новою чудодейственною силою и молча, без команды, всеми ротами пошли в атаку.
Бились не на жизнь, а на смерть.
Но отступить, сдать город пришлось.
Грустно, больно! Но что было делать? Русское воинство истекало кровью.
И все же ближе к ночи, собравшись с силами, опять пошли на штурм Ярцева. И вернули его! Четыре дня шла немыслимая, кровавая, безжалостная битва за город-мученик. Он много раз переходил из рук в руки. То над зданием городского Совета взметывался красный флаг, то стяг со свастикою. Шло повальное истребление друг друга. Упорство врага было невероятным. Наше упорство было еще невероятнее. Все поле битвы было устлано погибшими и немцами, и ополченцами. Никто героев не убирал, не хоронил, Вокруг кружилось воронье. Они пили человеческую кровь, и взлетали, тяжело насытившись, когда начиналось новое сражение. Было страшно видеть кладбище без могил, без христианских крестов, без обелисков со звездою.
Смерть перестала мучить правдою, загадкою.
Из душ исчезало все человеческое.
Даже любовь к страшному миру.
Даже ненависть.
Все ждали падения в пустоту, в ее звездную беспредельность.
В свое вечное молчание.
Мучительно было думать о жизни. И зачем? Все предчувствовали свою гибель.
Город горел. В пожаре стояло поле сечи.
Горело сердце.
Тяжело было жить наедине со своими мыслями. Никто не шутил, не смеялся. Лица воинов суровы, строги. Ночь истекла, и они, залегши в лесу, где были боевые позиции, ожидали с рассветом взлета красной ракеты, чтобы начать новый штурм, новое сражение за Ярцево. Думы о себе уже не мучили, не тревожили. Но гордые думы за Отечество выгореть в обугленном сердце не успели! И не смогли бы. Они умирали на поле битвы как раз за свою загадочную Россию. И жертвенная обреченность была им во славу. Они слышали благословенную молитву матери, смех радости девочки-россиянки, благостное движение трактора на пашне, солнечное пение хлебного колоса, прохладное течение реки, где купались и удили рыбу, свист иволг на березе, грозы и зори над деревнею, над Тулою. И во всем, во всем было знатное русское Отечество. Они слышали слезы матери Человеческой, какие благословили сына на битву и смерть, но ждали возвращения! И молились за возвращение!
Воины перестали слышать свою жизнь, свою гибель, но не перестали слышать слезы матери! И боль Отечества! И эта боль была неотторжима. Она держала на земле, тревожила гордость и смелость, гнев и радость, все, чем живет человек.
Именно такими раздумьями тревожили себя жертвенники и печальники России.
