Именно такими думами тревожил себя воин Александр Башин, кто в атаке был ранен в грудь, но все оказалось легче, чем изначально подумалось, когда надломился от пули и распластано упал на горевшую страдалицу-землю. Отлежался быстро, подоспел Коля Копылов, перевязал рану, и теперь он несказанно и неизменно радовался, что смерть обошла стороною, он жив и здоров, и может снова биться за Русь. И с ласкою думать о матери Человеческой Марии Михайловне. Она на деревне пророчица-колдунья, умеет слышать сына на расстоянии, и значит, теперь живет по покою, ибо знает, ее сын жив! И снова ─ воин!
Коля Копылов был не в себе. Он лежал рядом, в окопе, на соломенном лежбище и с тоскою всматривался в город-пожарище, где суетились, как хозяева, фашисты.
Неожиданно напел:
Не горюй, родная, на ступеньке,
Укроти печаль свою и грусть.
Я в свою родную деревеньку
Непременно соколом вернусь.
Башкин осудил его:
─ Не надоел еще плач? Сменил бы пластинку!
─ Сменил бы, Саша, да вижу самозванку! И вижу. Больно умирать, больно!
─ С чего так решил?
─ От полка осталась горстка, а возвращать в штурме Ярцево снова придется! Все поляжем, братка!
Воин был близок к правде.
По замыслу комитета Государственной обороны во главе с Иосифом Сталиным, в городе Рославль, Белый и Ярцево должны быть собраны крупные военные силы, какие окружают армии генерала-фельдмаршала Федора фон Бока. И в неожиданном штурме всего Западного фронта уничтожают гитлеровские армии у Смоленска.
23 июля из Рославля гордо и бесстрашно пошла в освободительный поход на Смоленск армия генерала Василия Качалова, 24 июля ─ армия генерал-полковника Федора Кузнецова, 25 июля должна идти с обнаженным мечом на Смоленск из Ярцева армия генерала Константина Рокоссовского, но она не имела наступательного плацдарма: город Ярцево был у фашистов, на шоссе Москва-Смоленск не пробиться. Армия оказалась в западне. Шло под откос все Смоленское сражение.
Командующий Западным фронтом маршал Семен Тимошенко повелел ополченцам:
─ Лечь костьми, но Ярцево вернуть!
И все командиры полков повели воинов на штурм города, как было в гражданскую войну, бесстрашно шагая впереди, держа пистолет в поднятой руке. По хрипящему зову командиров рот поднялся в последнюю атаку измученный, растерзанный, обессиленный коммунистический полк из Тулы, казалось, уже уничтоженный. Поднялся, словно сказочная рать, вызванная силою богов. Словно мертвые встали наравне с живыми и бросились в атаку на врага.
Поле битвы огласили орудийные залпы. Застучали пулеметы. Из города, навстречу воинам, чудовищною лавиною выкатили танки-крестоносцы. Все потонуло в огне, разрыве снарядов, свисте пуль. Последние и гордые воины Великой Отечественной шли, как их отцы-командиры, не сгибаясь, не кланяясь пулям. Шли богатырями на свое Куликово поле. Падали, срезанные пулеметною очередью, осколками снарядов, раненые не соглашались со смертью, пытались встать, сначала на колени, потом в полный рост, но обессилено падали на горевшую, стонущую землю, еще поднимались, с тоскою смотрели вслед отважно идущему воинству, и с печалью, со слезами, обреченно все же уходили в смерть.
Живые шли. Они знали, они тоже исчезнут, но надо прежде победить!
Ночь осветится звездами.
Они осветятся вечностью.
Омоют кровью землю. Но не отдадут ее фашисту.
Она, Русь, своя, родная. Ее, страдалицу, отдать в полон и рабство Черному Воронью никак нельзя!
На окраине Ярцева, где уже завязались бои, где было трудно сломить напор фашиста, политрук Ипполит Калина запел революционный гимн. Ополченцы его поддержали. И во всю беспредельную ширь понеслась над полем смерти:
Воины с пением гимна ощутили в себе превеликую, непобедимую силу, силу богов неба. И дрались за Отечество с полным отречением от смерти, смело бросали себя под танки, неся связку гранат обожженными руками, сходились врукопашную, били врага штыком, каскою, кулаком, ненавистью ─ и осилили фашиста, и не могли не осилить, не изгнать из Ярцева. Александр Башкин шел по улице города, держа на весу автомат, с еще горячим, неостывшим дулом, потирал раненую грудь, какая в битве молчала, как умница-разумница, а теперь расплакалась в разлив, в стон. И дивился, дивился, все улицы были завалены немецкими захватчиками!
Воин, тяжело разжимая спекшиеся, высушенные жарою губы, повернулся к другу:
─ Хорошо покосили! Запомнят, сволочи, Русь! Да и нашего брата полегло щедро.
Но Копылова рядом не оказалось. Сердце обожгла боль. Неужели убит?
Он быстро пошел по улице, где они наступали, и осматривал каждого убитого, похожего на друга, всматривался в лицо. И шел дальше. Он разыскал друга на поле-побоище. Копылов сидел у обгоревшего танка и держался за сердце; сквозь пальцы сочилась кровь.
─ Колька? Жив? ─ обрадовался Башкин. ─ Я это, Сашка! Ты слышишь меня?
Воин Копылов поднял страшно печальные глаза, но друга не увидел. Во взоре жила затуманенность; он плакал.
