Башкин быстро разорвал гимнастерку, белую рубашку в густой крови и увидел на груди, против сердца, рану навылет. Бережно перевязал ее бинтом, остановил кровь.
Спустя время, к другу вернулось сознание, взгляд уже не блуждал, как сумасшедшего, а глаза перестали сочить слезы.
─ Саша, ты? ─ он пытался приподняться.
─ Сиди, сиди. Как произошло?
─ С танками бились. Стая налетела! Политрук Калина пополз к танку со связкою гранат. Подорвал его, а крестоносец, он шел следом, дал гибельную очередь из пулемета. Я не успел спасти политрука Калину, закрыть его собою. Он умирал на моих руках, молчал, смотрел в небо, затем мило улыбнулся. И взмыл в вечную обитель. Я вошел в безумие, утратил себя, и с безумия, двинулся прямиком на гневные чудища, стреляя из противотанкового ружья. Раздался взрыв, взметнулось пламя. И все. Дальше не помню.
Воин Башкин невольно оглянулся на поле отгремевшего боя. Оно тонуло в огне, валил, растекался черный зловещий дым. Горели танки, орудия. Повсюду, как усталые богатыри, лежали ополченцы, и в одиночку, и в гуще, где валом лежали убитые немцы. На растерзанном теле политрука Калины стоял танк с черным крестом.
Копылов сплюнул кровь:
─ Кончаюсь я, братка!
─ Еще поживем! Не торопись в рай, ─ возразил Башкин, а сам прикидывал, не смертельно ли будет отнести друга в госпиталь? Или дождаться санитаров, которые вдали подбирали раненого воина на поле-побоище?
Коля Копылов слышал близкую смерть:
─ Кончаюсь, ─ грустно повторил он. ─ Небесную самозванку не обманешь. Жалко! Так хочется жить! Подними меня. Прислони к березке.
Он долго смотрел вдаль:
─ Здесь, где мы с тобою, Саша, самая-самая древняя земля. Ее топтали кони княжеских дружин Олега, Святослава, Игоря, печенеги и половцы. Смоленск вечно горел в огне. Битвы шли в чистом поле. Где мы с тобою, Сашок. Все века здесь первыми защищали Отечество! Сколько падало за Русь воинов, что были разрублены до седла мечами, пронзенные копьями и стрелами. Вся смоленская земля усеяна их костьми. Теперь вот и я, я рассечен мечом! Жалко! ─ Глаза его наполнились слезами. ─ Посмотри, как красива земля, как безбрежны и загадочны ее просторы. Как застенчивы и певучи хлебные колосья, луга, ожидающие сенокоса. Слышишь, как они пахнут клевером, полынью, медуницею? Во всем наша Русь, Саша! В луче солнца, в блеске росы на штыке, в стоге сена, в каждой травинке, что жертвенно упала под косою, в гудении шмеля и пчел. В ласково целующем тебя ветре. Русь даже в муравье, который убыстренно ползет с соломинкою. Мы оба из деревни, Саша! И оба обостренно чувствуем Русь, ее красоту. Я совершенно, совершенно не слышу печали смерти. Но ведь я умираю, брат! ─ неожиданно, в страшной скорби вскричал воин.─ Умираю! Почему? Почему ты остался, а я умираю? Почему? Спаси, Саша! Спаси! Оставь на земле! Оставь!
Коля Копылов обессилено склонил голову, откинулся в жаркую, пыльную траву. И замер в горькой неподвижности. Башкин пощупал пульс. Он не бился. Снял каску, обнажил голову, закрыл глаза другу. И в трауре помолчал.
Он не сразу разобрал страшный крик, что взметнулся над горящим городом и полем битвы, где бесконечно лежали убитые, застыв в виноватом, молитвенном смирении, в трауре. Не разобрал, о чем кричали? И кто нарушил тишину? Он жил печалью к другу, и страдал, сильно страдал за безвинно загубленную человеческую жизнь.
Наконец он пришел в себя. И отчетливо услышал голоса командира полка:
─ Танки противника на шоссе Москва-Смоленск! Занять огневые позиции! Раненым взять оружие!
Башкин опрометью бросился к шоссе, засел в окоп, выложил из подсумка противотанковые гранаты, приготовился к битве. Но тревога оказалась напрасною. С восточного берега реки Вопь, через Ярцева на Смоленск долгожданным, освободительным походом шла с танками армия генерала Константина Рокоссовского! Путь на Смоленск им открыл и Тульский коммунистический полк! Воины вышли из окопов, приветливо махали касками, ликующе кричали победную здравицу. Александр Башкин живо вернулся на то место, где оставил друга, прощально поцеловал в холодные губы; надо было изыскать памятные сувениры для матери Агафьи Тихоновны, брата Коли, сестер Маши и Кати.
Но воина не было. Там, где он лежал, была только могильно примятая трава, смоченная кровью. Башкин заметался. Он пытался узнать у начальника похоронной команды, где, в какой братской могиле будет похоронен воин Копылов? Надо было по целомудренной правде выверить прощальное земное прибежище русского воина, чтобы мать, приехав на могилу сына, могла попечалиться, уронить горькую слезу, повести таинственное общение с родною кровью. Так было бы справедливее, человечнее перед собой и Богом!
Конечно, матерь России есть мать всех сыновей. О каждом умершем тоска ее безмерна. Перед каждым матерь готова стоять в горьком трауре, коленопреклоненно и шептать молитву, обращенную к Господу, чтобы отпустил грехи и дал по великой справедливости жизнь в вечности, без мук и страданий, как жертвеннику земли Русской, великомученику, что взошел насильственно, без покаяния и всепрощения, на крест смерти. Ради людей и Отечества.
