─ И вы разведчик самого адмирала Канариса о том совершенно не знаете? И залетели в святые края, чисто невинно! За Иванушку-дурака Русь считаете? Контрразведка «СМЕРШ» знает, зачем вас салютами сбрасывают? Убить Жукова, Буденного, взорвать аэродромы. Изыскать, где стоят «Катюши», и разбомбить! Так? Яви правду, сажи. где будет покушение на Жукова, где начнут врывать аэродромы? Насколько рассекречены ракетные установки «Катюша»? Поможешь, подарим жизнь! Не поможешь, ─ вручим корону от самозванки!
Следователь, наконец, взорвался:
─ Отвечать, фашистская сволочь, ─ и он сильно ударил плетью по столу.
Воин Башкин, как ни держался, но невольно вздрогнул. Только услышал не свист плети, не глухой, зловещий удар по столу, а удар колокола. Его блуждающие звуки понеслись эхом по Руси и в пространство и осыпались его слезами над деревнею Пряхино, над родным домом. Услышь, Мария Михайловна, как твоего сына ведут на расстрел. Если не ведут, то выведут. Спасения нет. И не будет. Откуда спасение? Не расстреляют, забьют в темнице.
Облизнув сухие губы, ответил:
─ Я все изложил письменно начальнику отдела НКВД. Пошел на фронт добровольно. Был зачислен в Тульский коммунистический полк. Сражался за Смоленск, не раз ранен. Был на излечении в госпитале в Ясной Поляне. Готовил себя в солдаты в Тесницком лагере. Не выдержал бессмысленной муштры, сбежал на фронт. Без документов. Был задержан патрулем. Мои документы остались в училище. Можете востребовать, проверить. Я говорю правду.
Следователь Ворожба дико рассмеялся:
─ Сбежал на фронт! Ты чего, фриц, белены объелся? И в самом деле, принимаешь меня за Иванушку-дурачка? Ничего, придумал себе легенду! Да, русское воинство бьется за Русь героями, жертвенно! Но есть и те, кто бежит с фронта! Толпами! Не успеваем расстреливать, выносить приговоры, есть и самострелы, ранят себя, дабы улизнуть с фронта, а ты побежал ─ на фронт, как кузнечик по лугу, прыг-скок! Ну, рассмешил, фриц!
Он поиграл плетью:
─ Хватит крутить. Я вижу, ты не ариец!
─ Не хочу, ─ тихо отозвался Башкин.
─ Признавайся! Какое получил задание лично? Пробраться в Вязьму, разведать, где укрылись «Катюши»? Или ты ракетчик, станешь подавать светосигналы в ночное время летчикам Германа Геринга, дабы они прицельно бросали бомбы на наши танки, на воинство?
─ Не шпион я! ─ с тоскою, со слезами вымолвил печальник от безвинности.
─ Не лги. Попался, надо отвечать. Признаешься, запишу явку с повинною. Отсидишь десятку! И живи! Зачем умирать? Ты еще юн. И пойдешь в распыл. За кого? За фюрера? Ну, я пишу ─ Я, Башкин Александр Иванович, в бою попал в плен. Был завербован германскою разведкою, в чем раскаиваюсь.
Башкин тихо произнес:
─ Мне не в чем раскаиваться.
Следователь побагровел:
─ Фашистский выродок! Долго ты еще намерен испытывать мое терпение?
Он подает знак.
II
Чекист, что стоял сзади, сильным ударом ноги вышибает табурет. Башкина сбивают наземь, принимаются избивать. Бьют наотмашь, с наслаждением, сноровисто и ловко. Бьют долго, пока он не потеряет сознание. Уходя в тишину, в крик, он еще слышит голос следователя: «Тише, тише, костоломы. Следов не оставлять!» Его обливают из шланга холодною водою. Он подает признаки жизни. Палач за шиворот гимнастерки поднимает его. Из тьмы, из боли, из кровавого тумана доносится коротко, резко: «Одумался? Вспомнил? Будешь сознаваться?» Он молчит. Его с силою ударяют кулаком в скулу. Качнувшись в сторону, он падает на другого чекиста. И получает еще сильнее удар в лицо. Его избивают по кругу, пока он не падает на пол, не теряет сознание. Надзиратели оттаскивают его за ноги в камеру.
В одиночной камере лютый холод. Ее как нарочно выстудили. Пол каменный, ледяной. Из щелей зарешеченного окна без устали дует ветер. Стены покрыты инеем. Башкин приходит в себя. Сколько прошло времени, неизвестно. Касается руками щек, они в крови. И в слезах. Плачет надруганная душа. Все болит. По деснам языком не провести, они вспухли от боли. Дума одна: только бы подольше оставили в покое, не вызывали на допрос. Еще раз пережить такие кошмарные ужасы будет невмоготу. Тяжело жить в предсмертном кровавом вихре. Лучше бы убили. Забылся бы. И отмучился.
Но страдания еще только начинались. Едва тело, словно обожженное на костре, стало приходить в себя, остывать от боли, как снова в двери заскрежетал ключ, они распахнулись, и надзиратель коротко бросил:
─ Башкин, к следователю.
