─ Умница! Стоик! Держишься красиво! Чту и ценю храбрость, веру в фюрера! Остается просветить. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер пишет: битва с Русью не есть обычная битва. Это битва на уничтожение славянской расы, племени обезьян! Ты понял? Они тебя считают гориллою, недочеловеком! Если ты, конечно, русич, а ты хочешь умереть за Гитлера и Гиммлера! Не осмысливаешь? Те палачи глумятся над тобою, унижают честь и достоинство, ─ как русича и человека! Великого землянина! ─ Он гневно и с презрением сверкнул глазами. ─ Если ты не выродок, то безумец! Они, фашисты, если завоюют Россию, убьют твою матерь Человеческую, сестер и братьев. Оставят тридцать миллионов славян! Остальные будут сожжены в лагере в печи крематория на Урале. И сгорят без чести и гордости За Свое Человеческое, как сгорел на костре великий мученик Джордано Бруно, сгорят, как черви на ветке бузины! Кто останется, будет рабом, станет униженно лизать сапоги господам немцам! Твоя сестра Аннушка, синеглазая гордая россиянка, с русою косою, если ее не убьют, отдадут в Дом любви, где она будет снимать свои панталоны по первому желанию господина! Ты этого хочешь? Ты затем продался фашистам? Затем выбрасываешь руку в небо, кричишь «Зиг хайль»?
Он силою ударил по сапогу плетью:
─ Я жду, с каким заданием ты летел на фашистском самолете с гауптманом Людвигом Клаузевиц? Тебя сбросили на парашюте под Темкино, разобрались! Он, где спрыгнул? У Вязьмы или у деревни Пяткино, где Верховная ставка маршала Семена Буденного? Во что одет? Назови его приметы! Говори! Почему молчишь?
Узник-печальник взмолился:
─ Господи, поверьте, я не шпион.
Следователь Ворожба тяжело вздохнул:
─ Слушай, фриц-мерзавец, я с тобою устал.
III
С Башкина срывают одежду. Избивают голого. Удары следуют один за другим. Бьют, шалея от его лютого упрямства, от собственного самолюбования. Бьют по-разбойничьи подло, в голову, в глаза, в подбородок, в грудь, между ног; отшибая кулаки, добродушно улыбаясь. Но кости не ломают, и упасть не дают. Он стоит среди комнаты, где одни палачи, страшный и окровавленный. Он уже не слышит боли, могильного ужаса, только свирепое дыхание, тяжелые, дикие удары. Он утратил себя и не знает, кто он: человек, зверь, птица? И живое ли еще существо? Его мир обрушился, небо раскололось, звезды осыпались камнями, они громоподобно катятся с небесной горы, сближаясь, бьют его по ногам, по груди. Заваливают всего, как в гробнице, а он все стоит и стоит. Стоит и слышит, как камни остриями вонзаются в сердце ─ грозно и хищно, до слез и до боли, до смерти. Но смерти все нет! Даже смерть боится мученика! Даже смерти страшно брать в свою поминальную соборность такого избитого, окровавленного мученика!
Широкоскулый чекист, разбежавшись, ловко подпрыгнув, бьет коваными сапогами с невероятно страшною силою в грудь. Там рана! Знает, не знает палач о ране, скорее, знает, почему и бьет сапогами с ужасною силою. Рана рвется! С груди кровь пошла потоком. Узник падает. Поднять невозможно! Кровь течет из раны неостановимо. Но казнь не останавливается! Теперь его избивают дубинками по обнаженному телу. Дубинки резиновые. Удары ими по пяткам вызывают нестерпимую боль. Возвращается ясность мысли. Осознание себя как живого существа. Боль разрывает сердце. Он кричит до изнеможения.
Следователь заводит патефон. Громко звучит песня Лидии Руслановой: «Окрасился месяц багрянцем» Палачи должны работать молча. Крики мучеников, кого истязают, раздражают начальника отдела НКВД, старшего майора государственной безопасности.
Избитого Башкина отволакивают в карцер. Он лежит на каменном полу раздетый догола. Лежит обессилено, обливаясь кровью. Но он ничего не слышит: ни лютой боли, ни страшного холода. Душа его умерла. Но вскоре жизнь возвращается. Медленно, по капельке. С болью, стонами. И лучше бы не возвращалась. Голова горит огнем, тело как брошено в костер. Губы не разжать, они избиты, вспухли, нельзя дотронуться ни рукою, ни языком. Едва прикоснешься, по всему телу пробегает смертельно болевая судорога; во рту сухота, горечь, хочется пить, до бешеного крика, до ощущения смерти, но пить не дадут, сколько не кричи, не проси; станут пересыхать жилы, будет биться в последнем стуке сердце – обольют ледяною водою. Успеешь попить, попьешь, и то если обольют голову. Не успеешь, все. Сам до лужицы не доползешь, не достанет сил. Достанет, ударят сапогом в лицо. В жуткой ненависти, в бесчеловечности. И еще бросят оскорбительное: ты, иуда, Россию предал, а тянешься испить чистую родниковую воду с русской земли. И еще раз сапогом в лицо. Но уже для порядка, чтобы не забывал о том, что ты иуда. Опять сожмешься в ежика, в тающую снежинку. Опять будешь страдать от жажды до безумия, до потери себя.
