Все, родная. Прощай! Слышу в коридоре тюрьмы шаги надзирателя. Это за мною. Опять на допрос. Останусь жив, еще напишу письмо. Мысленно. Я чувствую на расстоянии связь с тобою. Кровную связь. Вечную. Мне легко с тобою. И умирать будет легко, думая о тебе. Прощай!
IV
Тюремщик вошел в камеру навеселе, развязно. Увидев, что Башкин лежит неподвижно в луже крови, сильно ударил его сапогом в бок:
─ Вставай, фрицевская свинья! На допрос! Разлегся, как принц на перине в Баварии.
На этот раз следователь сесть не предложил. Оставил пленника стоять в кругу чекистов, как обреченного гладиатора на арене римского Колизея в окружении диких зверей. Башкин выпрямился, стоял с достоинством. Он знал, его снова будут бить, но страха уже не испытывал. Хмель боли слышен при первом ударе. Дальше наступает безразличие, уход в безумие. С какими муками катаешься по полу, как пытаешься прикрыть лицо руками, кричишь, стонешь, плачешь, как изнемогаешь ─ все по ту сторону звездного пространства.
Он сам в деревне ходил на кулачные бои, слобода на слободу: его били, он бил. Теперь тот же кулачный поединок. Но с разницею, бьют его одного ─ самодовольные, крепкие палачи, бьют изуверски, без совести и милосердия. Бьют безвинно! Бьют еще неокрепшего юношу-мальчика, защитника Родины! Вот что оскорбительно. Вот что больно. И им ничего. Что ж! На то они и палачи.
Ворожба благодушно спрашивает:
─ Ну, вспомнил?
─ Вспомнил, ─ переступил с ноги на ногу узник.
─ Правда? Ну, вот видишь, ─ возликовал следователь. ─ Начинаешь восхождение к жизни. И что же ты вспомнил, просвети!
─ Стихи Пастернака:
Башкин знал, в мгновение зверье обрушится с ударами. Вызов получился сам по себе, заранее его не обдумывал. Но раз вышло, значит, вышло. Скорее начнут, скорее кончат.
Но следователь Ворожба только улыбнулся. Он разгадал хитрость обреченного. Наивный фриц. Убить его ничего не стоит. Только кому нужна его гадливая гибель? Нужны признания. Результат! Надо загнать в сети каждого выродка, каждую мерзость, кто осквернил себя трусостью и изменою и кто еще в таинстве бродит по тылам Красной армии, сеет панику, взрывает мосты, военные заводы, убивает командиров.
─ Решил позабавиться, фриц чертов, ─ в радость поиграл плетью следователь Ворожба, ─ а себя выдал! Какой сын крестьянина знает ублюдка Пастернака? Даже если бы знал, помалкивал бы в тряпочку! В России этого еврея за клевету на Советскую власть, загнали в лагерь! Прочти его стих в России, и тебя тут же расстреляют, как врага народа!
Еврея, его стихи, может знать только фашист, ибо канцлер Германии Адольф Гитлер, кто увидел смысл жизни в том, дабы очистить землю от евреев, повелел воинству, уничтожить, сжечь, смести с земли каждого еврея, как самую убогую и гадливую скверну земную! Был бы ты русским, прочитал бы Сергея Есенина, а не еврея!
Следователь Ворожба помолчал:
─ Ты понял, о чем я сказал? Будь ты русским, я уже могу тебя расстрелять за любовь к Пастернаку! Но могу проявить и милость, отдать на суд Военного трибунала, где тебе дадут двадцатку за агитацию! Это жизнь!
Башкин глухо уронил:
─ Я не виновен!
─ Значит, выбираем расстрел? Ты был в Калуге?
─ Проездом, ─ не стал скрывать пленник.
─ Зачем?
─ Что, зачем?
─ Был проездом? С каким заданием? Ты знаешь, что фашистские самолеты удачно разбомбили военный завод и управление НКВД в Калуге? Ты навел? Ты стрелял из ракетницы ночью?
─ Что я, идиот?
─ Выходит, мы идиоты? Мучим безвинного человека, ведем его от бунта к дыбе, держим за решеткой, душу томим, а он не раскольник! Он в обличье праведника! Взойдет на лобное место, нимб мученика возгорит над челом! Сними, народ, шапки, встань на колени, отмаливай грехи! Бунтуйте в скорби колокола церквей Руси великой. Ну, фашистская сволочь! Ты меня до судороги доведешь.
─ Я не стрелял из ракетницы, ─ продолжал защищаться узник.
─ Как же не стрелял, если стрелял! Красные ракеты подавали с поезда! Все, кто сошел с поезда, подозрение не вызвали! Только ваша честь вызвала подозрение! Думаешь, мы не видели тебя в Калуге, как ты сидел, затаившись, один в вагоне? Думаешь, проводник, который подметал рядом с тобою пол, подметал его просто так? Думаешь, на площади патруль проверил документы у студента-очкарика, просто так проверил? Мы высчитывали, ты ускользнешь, не ускользнешь? Ускользнул!
Наконец, дедуля, кто сидел с внучкою на ночном вокзале в Темкине, тоже не просто так сидел. Тебя ждали! Дедуля ─ наш агент, имел передатчик. И подал сигнал. И явился патруль! Видишь, откуда мы тебя ведем! Будешь сознаваться? Говори, сволочь! Еще юшкою умоешься! Мы и девку твою в Калуге забрали, с какою ты в Калуге переспал! Дева тоже агент германской разведки?
