Студеная вода будит память о доме. Он видит реку Мордвес, скрытую туманом, на утреннем восходе солнца. Грустные ивы на берегу. Березки со стыдливыми сережками, с иволгами в ветвях. Сколько красоты несут на крутосклоне в цветущем разливе иван-да-марья, медуница, васильки, даже куриная слепота. Необозримые поля с радостным разгулом хлебных колосьев теперь опустели, залубенели от ветра. Рожь убрали, смололи. И в каждой пряхинской избе пекут душистые хлеба, неприхотливо варят самогон на праздники. И в небе уже летят журавли. Один раз при перелете они присели на сиротливые, лубяные поля, подкормиться зерном. И взмыли красивым клином в синеву неба. Вся деревня сбежалась проводить в дальний путь гордых, загадочных птиц. И все зачарованно махали, пока стая не исчезла бесследно.
Милая моя родина! Милая моя мама! Вижу тебя, вижу дымы над избами, как пасутся в ночном небе, в блеске костра, как величаво идет женщина на солнце, неся на коромысле полные ведра с водою. Слышу, как во ржи поют перепела, высвистывают в небе жаворонки, затейливо, неунывающе изливается в бурьяне овсянка, слышу, как пахнет в яблоневом саду полынь и конопля, стог сена ─ с терпкою, сладковатою горечью, обитатель кузнечиков. Слышу, как опадают капли дождя с ветвей березы, как натянуто звенит на ветру паутинка.
Вижу, мама, как ты стоишь у колодца, прислонив коромысло к тополю. Ведра поставила, воду не набираешь. Теребишь шаль и задумчиво смотришь вдаль. Сердце твое чувствует: сын в темнице. И обречен. Ты в печали и скорби.
Мне тоже тяжело на сердце, мама! Оно в слезах и в крови. Близится моя смерть. Меня убивают на каждом допросе. И убьют. Как ни горько, ни скорбно себе представить, но нам суждено расстаться. Я очень хотел, чтобы ты гордилась своим сыном. Я добровольно, в восемнадцать лет, взял оружие, желая защитить оскорбленное Отечество. Я верою и правдою служил державе руссов! Был велико храбр в бою, без боязни принял на свою грудь ─ огонь и железо. И готов был дальше служить с честью, чистою совестью. Но выпал мне роковой жребий. Моя вина, конечно! Моя вина! Горько! Но чего каяться? Предстану перед Богом, на исповеди покаюсь. Простит, не простит, а я себя не прощу. Даже там. Был солдат Отечества, а теперь разбойник Кудеяра, закованный в кандалы.
Чекисты уверены, что я враг России, иуда земли Русской, продал державу за тридцать сребреников. И теперь нет твоему сыну места на любимой земле. Будут избивать безвинного и беззащитного кулаками по лицу, сапогами, резиновыми дубинками столько, сколько захочется, пока, потеряв сознание, не упаду в печали и раз, и другой, и третий на каменный пол, обливаясь слезами и кровью. О себе не думаю. Моя жизнь закончена. Думаю, что будет с тобою, с родными? Сам подгоняю смерть. Скорее бы, скорее! Но, мама, как тяжело умирать предателем! Как тяжело. Ни одна душа заплачет! Ты, конечно, отречешься, пошлешь проклятья. И себя проклянешь: выпустила в мир, в страданиях и муках родовых, в мир, освященный солнцем и голубым сиянием звезд, выродка. И, конечно, не приедешь на мою могилу с цветами, молитвою, траурно-благословенным, материнским прощением и плачем! Да и будет ли могила? Я не знаю, как хоронят изменников Отечества, скорее всего без могилы. Свалят в ров, как осеннюю, закоченевшую от мороза листву, засыплют известью, чтобы затхлый дух не растекался по земле русской, наскоро забросают сырою землею, утрамбуют гусеницами трактора – и был Сашка Башкин на белом свете. И не был. Даже похоронку не пошлют, не выстрадал ее в жизни, а как хотелось вернуться домой с победою и сказать: «Здравствуй, мама. Вот и я! Ты печалилась, горевала обо мне, боялась, что убьют, молилась Богу, чтобы защитил от пуль. Не знаю, не знаю, возможно, и ты спасла меня, твоя молитва. Но я вернулся, вернулся с поля брани. Одолел иноземца, как одолевали его в битвах наши славные предки-русичи тысячи лет. Я теперь кровно повязан с дедами, с Русью. Пора играть свадьбу и растить внуков! Посмотри, как покрасивела, как воскресилась в девичестве моя любимая, желанная Капитолина, еще вчера бегавшая по пряхинской земле озорною девочкою с двумя косичками; непорочная, нецелованная! И по красоте россиянка от звезд и неба, от вольных половецких степей, от сладко-медовых ветров Руси. Благословляешь на женитьбу, на любовь, на чарку водки за свадебным столом?»
Не вернулся!
Не будет он знать сладости и колдовства девственного поцелуя.
Не будет играть гармонь на его свадьбе!
Вернется, но эхом.
Прощальным.
От выстрела в сердце.
Но весь не истаю, мама, как молния, как гроза, в тюремном дворе, у расстрельной стены. Вознесусь в небо. И прилечу. Постучу в окно, веткою ли березы, дождинкою ли грозы. Одно печалит: выйдешь на крыльцо – и не увидишь меня. Истаю я. В последнем, прощальном плаче. В скорбном миге. Не успеешь услышать последний стук сердца. Слишком далеко было лететь до дома. В последнем усилии истаял. В пустоту. В вечность. В твою память.
