─ Не желаю, ─ смиренно произнес пленник.
─ Как же не желаешь, если желаешь! Не желал бы, не крутился, как блоха на яйце у страуса?
Первый удар наносится беззлобно, для разведки: устоит, не устоит? И сколько продержится? В мягкости удара даже слышится виноватое: «Не обессудь, парень!» Но вскоре чередою посыпались удары кулаками и дубинками. Были исступленно, расчетливо, гоняя в удовольствие по кругу, по кругу боли, крови и смерти. Под конец все больше сатанели и били куда попало. И чем угодно. Увернуться было нельзя, защититься тоже. Узник и не пытался, покорно и смиренно давал себя бить. Когда падал, его добивали коваными сапогами. И снова обливали из шланга ледяною водою, приводя в чувство. И снова истязали.
Пока мысли Башкина были чисты, он читал про себя стихи Есенина:
Они отвлекали от боли, от кровавого кошмара, от роковой реальности. Но в еще большую приятность было то, когда он
В такие мгновения, когда оживала мысль, он молил богов Руси не возвращать его на землю. Пусть еще и еще поживет там, где звезды и небо. Но его возвращали! И снова били, били. В этот раз его вызывали на допрос одиннадцать раз.
V
Потом еще пытали четверо суток. Каждое утро вывозили в лес. Спрашивали:
─Твой парашют?
─ Нет, не мой.
─ Где твой? Этот? Говори, падла фашистская.
Временами узник ронял с укором:
─ Чего издеваетесь? Я воевал в Ярцево, видел, на таком парашюте фашисты сбрасывают осветительные ракеты, а не диверсантов.
Чекисты смеялись:
─ Знает, сука! ─ разворот, и удар в челюсть. ─ Скоро начнешь говорить, куда спрятал свой парашют?
─ Я не шпион. Свой я!
Опять удар в лицо, чем сильнее, тем веселее.
─ Признаешься, фриц! Куда денешься! ─ все больше свирепеют контрразведчики. ─ Не вспомнишь, обольем ледяною водою, и будешь стоять в лесу зеленою елочкою. Снегурочка стояла, и ты постоишь, пока на солнце не истаешь. И не рухнешь падалью в валежник. Сожрут муравьи и кабаны, и никто не узнает, где могилка твоя! Прощальное письмо не хочешь фрейлейн Ганриэтте в Баварию написать? Все бы знала, где тебя прикончили, сволочь фашистскую! И поплакала бы на могиле. Признаешься, уважим! Пусть послание и с горестною вестью, но это лучше, чем исчезнуть из мира невидимкою.
Башкин молчит. Он уже понял: объяснять свою правду бессмысленно. Чекисты уверовали в его предательство. И теперь слезами залейся, солнце достань с неба, разбей голову о ночные звезды, доказывая свою правоту, все едино не поверят, будут бить до бесчувствия, до остановки сердца. Им нужны признания, а как он может себя оболгать?
Не дождавшись ответа, следователь Ворожба беззлобно роняет:
─ Что ж! Сам себя вини, парень.
Новый удар в челюсть. Пока везут в кузове грузовика в отдел НКВД, бьют, как забавляются. Больше, дабы согреться, не скучать. Выпьют водки и на закуску больно и страшно ударят между глаз; еще раз умойся юшкою, иуда, будешь знать, как незваным гостем спускаться на парашюте в тылы Красной армии.
С приездом в отдел, могут ласково поиздеваться:
─ Чего, фриц, еще не разыскал корону разума? Снова станешь крестный ход по тюрьме совершать? Чудотворную икону принести? Какую? С ликом святой Богородицы или с ликом фюрера?
И снова бьют, пока обреченный узник, потеряв сознание, не падает распятьем на каменный пол, пока не раздается брезгливая команда следователя: «Унести падаль!» Уносят избитого, окровавленного в ледяной карцер. Утром снова везут в лес, загоняют в избушку лесника.
Спрашивают, показывая на стол:
─ Твоя рация?
─ Нет, не моя.
Удар в челюсть.
─ Куда спрятал свою? Где твой резидент? Кто учит в шпионско-диверсионной школе под Орлом разведке, немцы, русские? Их фамилии? Кто с тобою учился? Назови имена! Псевдонимы! Молчишь? Не знаешь? Скажешь! Не таким языки развязывали! Решил умереть в безвестности, но героем? Умрешь! Сам себе эшафот выбрал, фриц заклятый! Как падаль сгниешь! Ну, сколько еще ждать? Где твой резидент? Где спрятал рацию?
И снова бьют смертным боем.
Только на пятые сутки прекратились истязания. Башкина вызвали на допрос и без угроз, избиения предложили ознакомиться с протоколами, подписать. Собственно, и бить там было уже некого. Все тело, страшно синее от побоев, невероятно распухло, кровоточило. Могучее молодое сердце стучало с перебоями, то затихало, как догорающее пламя костра, то пускалось вразбег, как река в половодье. И рукою было трудно сдержать его страшные прощальные стуки. И держаться на ногах не мог. Его, неумолимо измученного, поддерживали два чекиста в стоячем положении.
