Узник равнодушно взглянул на протокольные листы допроса и перевел взгляд отрешенного, умирающего человека на плакат в луче осеннего солнца. На плакате был красноармеец с высоко поднятою винтовкою у самого Кремля, внизу, зовом военного горна, надпись: «Отстоим Москву!» Мученик Александр услышал, как в горе сжалось сердце! Господи, ужели враг уже у Москвы, а он все пленник и пленник.
Грозовая молния, плетью, ударила по глазам.
Сердце его остановилось.
Следователь вызвал врача. Белокурая женщина с накрашенными губами, с родинкою на щеке, послушала гаснущие удары сердца, быстро сделала укол. И повелела немедленно положить узника в тюремный лазарет. И больше не трогать. Не то до вечера не доживет.
Прошло трое суток. Все это время Александр Башкин находился на излечении, лежал на мягком кожаном диване в палате, какая приятно пахла лекарствами. Лежал, как на катафалке. И тот катафалк на месте не стоял, то ведьмы катили его к погосту, к могиле, под хор плакальщиц и горевестниц, то опять возвращали в жизнь. То снова везли к погосту. Он сам видел, как в небе, заслоняя солнце, жестоко бились Белые птицы и черные коршуны, и бились, скорее, за его жизнь. Какие птицы победят, такие и будут решать его судьбу.
Победили Птицы Жизни!
Едва узник Александр услышал себя, как услышал и свою горькую боль. Шевелиться было тяжело. Все, до чего не дотронешься, болело. Но мало-помалу избитое тело, смазанное целебными мазями, стало заживать. Обретать крепость. Сходила свирепая, кроваво-синяя опухоль. Вскоре узника опять перевели в тюремную камеру, куда принесли и протоколы допроса. Александр внимательно изучил допросные листы, нашел, что можно подписать. Они не изобличали его как немецкого шпиона! Сошлись на том, что он дезертир, покинул без разрешения воинскую часть.
Двадцатого сентября плененного солдата вывели из камеры, связали ремнем руки. И усадили в кузов машины спиною к кабине, на скамью, между двумя охранниками с карабинами. И повезли по пути на Вязьму. Погода была бесшабашная: то светило солнце, то задувал промозглый ветер и моросил дождь. Дорога вилась по лесу, по хлебному, колосистому, еще не убранному полю, мимо станции Темкино, где его забрали. Станция была разбомблена, разрушенною гробницей, сиротливо и жалостливо, чернело здание, с острыми срезами стен, рядом неуютно лежала на взгорье шпал сгорбленная крыша, она еще горела и дымилась. Ближе к рельсам, упавшая с пьедестала, скорбно и порочно валялась каменная голова Сталина, иссеченная осколками. Разбитые железнодорожные пути восстановлены. По ним шли поезда.
Фашистские самолеты неизменно пиратствовали в небе. Пока грузовик на большой скорости мчался по большаку на Вязьму, его бомбили, обстреливали несколько раз. Охранники и водитель прятались в придорожную канаву, в лесу, вытаскивали с собою Башкина, но он отказывался. И оставался в машине; он боялся Военного трибунала, и знал, его, как беглеца-дезертира, приговорят к сметной казни! Пусть уж убьют по дороге на эшафот! Погибнет как воин! Или ─ как человек, а не Каин Руси, не предатель Руси! Его еще не осудили судьи Военного трибунала, и он еще чист ─ как праведник Христа!
Охранники особо не старались, желает погибнуть под бомбами, пусть желает Спорить, избивать узника не было времени. Да уже и желания! Жертвенника бросали. Спасти бы свою жизнь, она дороже.
Но самолеты-крестоносцы пролетали все мимо и мимо; изменились немцы, раньше за одним мальчиком-пастушком на лугу гонялось три-четыре самолета, пока не расстреляют безвинную поросль Руси, а теперь и князя в карете не замечают!
Едва кончалась бомбежка, улетали фашистские самолеты, насытив горем и ненавистью Русское безвинное приволье, машина нервно выруливала на шоссе, и спешно, нервно, мчалась на Вязьму.
Охранники молча поглядывали на пленника, пленник молча, исподлобья, посматривал на охранников. Ехать было страшно, скорее умирать было страшно! Куда его везли, он не знал! Слышал, в Вязьму, к прокурору? Но в Вязьму ли? И к прокурору? Он, узник ─ полная беззащитность! Беззащитен перед смертью, как муравушка, что ползет по тропе с дичью, на застолье детям. Наступил нечаянно человек, и нет муравья! Даже не узнает, жил ли?
