Лампочки горят синие. Камера, как морг. И странно, что по камере-моргу двигаются живые люди; синие лампочки меняют цвет лица, все лица бледные, призрачно-таинственные. Не убавишь, не прибавишь, ты воистину странствует в первом круге ада по Данте. Только, кем? Данте с Лаурою? Или привидением от загадки? Духота страшная, до забытья. Башкин попытался было пробраться к окну, поближе к свежему воздуху, но пробраться сквозь хаос, столпотворение тел, какие измученно переплелись друг с другом, как сиамские близнецы, было бессмысленно.
Узник прилег у двери, у параши, и в мгновение погрузился в сладостный сон, уткнувшись в крестовину рук, как в подушку. Снились ему хлебные нивы в родном Пряхине, речка Мордвес с мужиками, ловившими сетями рыбу, яблоневый сад в белоснежном цветении, бегущая по лугу девочка-россиянка с двумя косичками, скорее всего, Капитолина, льнущий толстыми, влажными губами конь Левитан; он пасся в ночном, у костра. Конь обрадовался свиданию с юным хозяином, кто, временами с ладони кормил его сахаром, и теперь в радости пытался поцеловать человека с доброю душою. И Башкин желал обнять и поцеловать друга, но неведомая, таинственная сила отторгала его от коня, никак не величала его благородное желание, сколько, ни пытался в бессилии протянуть руки, обнять его шелковистую гриву.
Конь упрямо, зловеще бил копытом, рыл землю. И вскоре образовалась могила. Исчезала дивная светлынь, и в мир ворвался плач женщины в траурной вуали, и плач тот был страшен, ибо нес в себе бесконечную тревожность и волчью надрывность. Конь Левитан смотрел на человека повинно, кротко и виновато. И бил и бил копытом. И все больше засыпал ее землею.
С живым человеком!
Вокруг стояли люди, его, пряхинские, и на казнь живого человека смотрели с отчаянием, в тоске, но тут вдали зазвонили колокола церкви. И люди с хором плакальщиц, все птицы, все звери, вся земля закричали в едином устремлении ─ пощады безвинному, милость безвинному!
Но никто не мог спасти Башкина. Конь все больше засыпал его землею, он задыхался, глаза остывали, смотрели укором в пространство. И даже резкое, повелительное желание вырваться из могилы, из земли, не давали результата. Сила истаяла! Одно солнце не оставило безвинность. Спрыгнуло в могилу. И погасло! И наступила тьма. Вечная.
И снова с гибельною тревожностью, с несказанною тоскою зазвонили колокола. Где? Откуда? Вокруг не было ни одной церкви. Была церковь в Пряхино, и та разрушена! И только открыв глаза, Александр Башкин понял, ─ по этажам тюрьмы звенели колокола громкого боя. И надзиратели, звеня ключами, оглашенно кричали:
─ Подъем, сукины дети! Выходи из камер на построение! Живо, живо, бесье племя!
Заключенные двадцать первой камеры тоже торопились в коридор. И в беге, со сна, спотыкались о лежащего Башкина, наступали сапогами на живот, на грудь. Староста камеры Султан Султанов в злобе кричал надзирателю, полагая, что человек мертв:
─ Сволочи, вы чего « жмурика» в камеру с живыми людьми затолкали! Мы еще люди, опричники проклятые! Вам это не интересно?
Башкин с трудом выбрался из-под ног орущей, бегущей толпы. Так бы забили, затоптали сапогами до смерти. Когда открылось недоразумение и солдат-узник с тихим, траурным стоном, с болевыми толчками в сердце, застегнув разорванную гимнастерку, встал в строй, никто не извинился, не покаялся, не посмотрел ободряюще. Никого не потрясла мысль, что могли затоптать человека, своего же, обреченного, одинаково вымученного страданием.
Напротив, шутили, злословили:
─ Обнял парашу, как тетю Машу! Силен солдат, и в тюрьме красотке рад!
─ Не растерялся, да чуть в раю не оказался!
─ Могли и затоптать! Воскрес из мертвых. Счастливчик! Будет жить! Судьи Военного трибунала приговор на расстрел не вынесут. Кто воевал, знает,
Башкин пожал плечами. В это время из канцелярии вышел корпусной надзиратель, зычно скомандовал:
─ Отставить разговоры в строю, вражье племя!
После переклички, арестованные сдают белье в прожарку, получают мыло. шествуют в баню.
После банного целительного омовения Башкин, узник поневоле, почувствовал себя лучше, облегченнее. Его тело, измученное побоями, вновь наливалось живительною силою, праздником жизни. Он даже совершенно не чувствует боли, когда надзиратель, в иезуитскую радость, больно подкалывает его штыком, ведя по коридору в другое здание, и затем с силою, в последнюю себе усладу, бьет узника прикладом, вталкивая в камеру за номером 53 ─ слуги дьявола любят унижать беззащитность.
